— В Ульцинь можно попасть двумя способами, — тоном бывалого путешественника объяснял Виталик Але перед полетом. — Дойти пешком от аэропорта до автобусной станции или тормознуть на остановке проезжающий автобус. До станции минут десять ходьбы, а остановка — рядом с аэропортом. У нас сумки, поэтому первый варик отпадает.
Добавить в моё избранное
23 мин, 15 сек 11920
Аля выпучила глаза до онемения, они стали словно прибрежные камни-голыши.
— Да иди ты вон! — протрубила она, отшатываясь.
Виталик со скучающим видом поплелся назад.
— Ты куда! — вспыхнула Аля.
— Свинникова, ну а чего? — всплеснул руками предатель. — Раз здесь выхода нет. Может, дотерпишь? Если сядешь и не станешь шевелиться…
— Какой же ты… — На миг она даже позабыла страх. — Какой же ты Виталик!
Она развернулась к двери и двинула ее ногой. Подошвой кроссовки, прямо в стекло.
— Открывай! — Повторила удар.
Замахнулась для третьего, и тут сидевшая справа от выхода старуха схватила Алю за запястье. Кроссовка, взметнувшись, зачерпнула пустоту.
Аля опустила глаза. Бабкины жилистые пальцы с бордовыми ногтями вдавились в ее кожу до стремительно разливающейся синевы. Глянула выше и встретилась со старухиными буркалами, люто сверкающими над маской.
Сердце ударило Але под дых, словно перчатка боксера.
— Отпусти. Меня, — отчеканила девушка, изо всех сил стараясь казаться бесстрашной. — Let. Me. Go.
Маска на ведьминой морде вздулась, заплясала ходуном. Из-под ткани вырвался рокочущий рык псины, которая жаждет не жрать, а рвать и терзать: г-р-р-р! Вибрация этого звука — то ли хохота, то ли яростного рева — сбежала по стальным пальцам старухи на Алину бедную, перекрученную руку.
— Алле! — Виталик вспомнил, кто здесь мужчина. — Отпустила ее! Какого хрена? Отпустите, я не шучу!
Глаза старухи блеснули мертвенным электрическим светом. Никаких метафор — лупетки ведьмы полнились жидким серебром, как у ночных животных, заснятых натуралистом на специальную камеру.
Аля в панике оглянулась. Виталик спешил на помощь. Тряска швыряла его от кресла к креслу. Неважно — он вырвет Алю из хрычовкиных лап. А потом старухи, мимо которых пробирался парень, не сговариваясь, вывалились в проход и повисли на нем. Облепили, словно поклонницы, которые прорвались на ковровую дорожку к поп-звезде. Еще одна бабка перегородила ему путь, обняла, обволокла всей стокилограммовой тушей и скрыла от Али.
Виталик заголосил — сперва возмущенно, затем испуганно.
Аля присоединилась к его крику.
Хватка карги усилилась — хотя, казалось бы, куда еще? Старуха рванула девушку к себе. Не устояв, Аля провалилась в гору колышущейся, пружинящей плоти, смердящей духами, пóтом и табаком. Щека утонула в дряблых подушках, выпирающих из выреза. Старуха торжествующе захихикала. Звук, казалось, исходил из-под подбородка, не изо рта.
Из далекого далека, с другого полушария, с Южного полюса доносились истошные, истеричные вопли Виталика. Под их аккомпанемент Аля забилась в мясных объятьях, как муха в липучке. Старуха, забавляясь, ослабила хватку, чтобы Аля смогла выпрямиться. Когда это случилось, когти сомкнулись и потянули девушку обратно, выламывая руку, выворачивая в локте. Хватка опаляла кожу, и Аля почти видела, как та лопается и сползает с кости волглым чулком. Она закричала, теперь от боли и бешенства, размахнулась свободной рукой и обрушила рюкзак на голову противницы. Места для замаха было недостаточно, и удар вышел смазанным. Но он достиг цели.
Старуха тряхнула башкой и исступленно заморгала. На помощь ей пришла соседка: сцапала Алю за посиневшие и распухшие, словно сардельки, пальцы, торчащие из кулака приятельницы. Принялась выкручивать. Боль унесла Алю, как на ракете, куда-то в стратосферу. В глазах заплясали фиолетовые круги. Воображение услужливо подсунуло ей картину: чумазый, весь в жиру, отвратительный обжора, отламывающий крылышко у жареной перепелки.
Аля рванулась вперед и впилась зубами в старухино ухо.
Скользкий, стылый моллюск с жемчужиной сережки в паутине скомканных кудряшек хрустко сплюснулся между небом и языком. Аля вгрызлась в хрящ. Рот наполнился солью и медью.
Старуха сипло, басовито взревела, дернула кумполом. Ее свободная рука взвилась, метя когтями в глаза той, что из жертвы превратилась в соперницу. Але пришлось выплюнуть ухо и отшатнуться. По подбородку Али побежала кровь, превращая девушку в киношного вампира. Старуха, остервенело вращая гляделками, сорвала свою маску. Под маской оказался напомаженный, как у клоуна, рот. Подо ртом — жирный подбородок.
Под подбородком — второй рот.
Не просто рот — пасть.
Края трещины, пересекающей горло старухи, разошлись. Ширящийся провал обнажил кривые треугольные зубы, похожие на осколки кувшина, которые кто-то воткнул в морщинистую плоть шутки ради. Голова старухи откинулась назад под неестественным углом, как крышка деревянной пивной кружки — у Али была такая, Виталик привез из Праги, — и пасть превратилась в ощеренный колодец с сочащимися влагой стенками цвета заветренного мяса, в складках которых подрагивали узлы синюшной ткани.
Рядом кто-то истерично завизжал. Аля не поняла, что кричит она сама.
— Да иди ты вон! — протрубила она, отшатываясь.
Виталик со скучающим видом поплелся назад.
— Ты куда! — вспыхнула Аля.
— Свинникова, ну а чего? — всплеснул руками предатель. — Раз здесь выхода нет. Может, дотерпишь? Если сядешь и не станешь шевелиться…
— Какой же ты… — На миг она даже позабыла страх. — Какой же ты Виталик!
Она развернулась к двери и двинула ее ногой. Подошвой кроссовки, прямо в стекло.
— Открывай! — Повторила удар.
Замахнулась для третьего, и тут сидевшая справа от выхода старуха схватила Алю за запястье. Кроссовка, взметнувшись, зачерпнула пустоту.
Аля опустила глаза. Бабкины жилистые пальцы с бордовыми ногтями вдавились в ее кожу до стремительно разливающейся синевы. Глянула выше и встретилась со старухиными буркалами, люто сверкающими над маской.
Сердце ударило Але под дых, словно перчатка боксера.
— Отпусти. Меня, — отчеканила девушка, изо всех сил стараясь казаться бесстрашной. — Let. Me. Go.
Маска на ведьминой морде вздулась, заплясала ходуном. Из-под ткани вырвался рокочущий рык псины, которая жаждет не жрать, а рвать и терзать: г-р-р-р! Вибрация этого звука — то ли хохота, то ли яростного рева — сбежала по стальным пальцам старухи на Алину бедную, перекрученную руку.
— Алле! — Виталик вспомнил, кто здесь мужчина. — Отпустила ее! Какого хрена? Отпустите, я не шучу!
Глаза старухи блеснули мертвенным электрическим светом. Никаких метафор — лупетки ведьмы полнились жидким серебром, как у ночных животных, заснятых натуралистом на специальную камеру.
Аля в панике оглянулась. Виталик спешил на помощь. Тряска швыряла его от кресла к креслу. Неважно — он вырвет Алю из хрычовкиных лап. А потом старухи, мимо которых пробирался парень, не сговариваясь, вывалились в проход и повисли на нем. Облепили, словно поклонницы, которые прорвались на ковровую дорожку к поп-звезде. Еще одна бабка перегородила ему путь, обняла, обволокла всей стокилограммовой тушей и скрыла от Али.
Виталик заголосил — сперва возмущенно, затем испуганно.
Аля присоединилась к его крику.
Хватка карги усилилась — хотя, казалось бы, куда еще? Старуха рванула девушку к себе. Не устояв, Аля провалилась в гору колышущейся, пружинящей плоти, смердящей духами, пóтом и табаком. Щека утонула в дряблых подушках, выпирающих из выреза. Старуха торжествующе захихикала. Звук, казалось, исходил из-под подбородка, не изо рта.
Из далекого далека, с другого полушария, с Южного полюса доносились истошные, истеричные вопли Виталика. Под их аккомпанемент Аля забилась в мясных объятьях, как муха в липучке. Старуха, забавляясь, ослабила хватку, чтобы Аля смогла выпрямиться. Когда это случилось, когти сомкнулись и потянули девушку обратно, выламывая руку, выворачивая в локте. Хватка опаляла кожу, и Аля почти видела, как та лопается и сползает с кости волглым чулком. Она закричала, теперь от боли и бешенства, размахнулась свободной рукой и обрушила рюкзак на голову противницы. Места для замаха было недостаточно, и удар вышел смазанным. Но он достиг цели.
Старуха тряхнула башкой и исступленно заморгала. На помощь ей пришла соседка: сцапала Алю за посиневшие и распухшие, словно сардельки, пальцы, торчащие из кулака приятельницы. Принялась выкручивать. Боль унесла Алю, как на ракете, куда-то в стратосферу. В глазах заплясали фиолетовые круги. Воображение услужливо подсунуло ей картину: чумазый, весь в жиру, отвратительный обжора, отламывающий крылышко у жареной перепелки.
Аля рванулась вперед и впилась зубами в старухино ухо.
Скользкий, стылый моллюск с жемчужиной сережки в паутине скомканных кудряшек хрустко сплюснулся между небом и языком. Аля вгрызлась в хрящ. Рот наполнился солью и медью.
Старуха сипло, басовито взревела, дернула кумполом. Ее свободная рука взвилась, метя когтями в глаза той, что из жертвы превратилась в соперницу. Але пришлось выплюнуть ухо и отшатнуться. По подбородку Али побежала кровь, превращая девушку в киношного вампира. Старуха, остервенело вращая гляделками, сорвала свою маску. Под маской оказался напомаженный, как у клоуна, рот. Подо ртом — жирный подбородок.
Под подбородком — второй рот.
Не просто рот — пасть.
Края трещины, пересекающей горло старухи, разошлись. Ширящийся провал обнажил кривые треугольные зубы, похожие на осколки кувшина, которые кто-то воткнул в морщинистую плоть шутки ради. Голова старухи откинулась назад под неестественным углом, как крышка деревянной пивной кружки — у Али была такая, Виталик привез из Праги, — и пасть превратилась в ощеренный колодец с сочащимися влагой стенками цвета заветренного мяса, в складках которых подрагивали узлы синюшной ткани.
Рядом кто-то истерично завизжал. Аля не поняла, что кричит она сама.
Страница 6 из 8
