— В Ульцинь можно попасть двумя способами, — тоном бывалого путешественника объяснял Виталик Але перед полетом. — Дойти пешком от аэропорта до автобусной станции или тормознуть на остановке проезжающий автобус. До станции минут десять ходьбы, а остановка — рядом с аэропортом. У нас сумки, поэтому первый варик отпадает.
Добавить в моё избранное
23 мин, 15 сек 11919
— Виталик округлил глаза. — Услышат.
— Они не понимают ни черта! — огрызнулась Аля, понижая голос, и тотчас подумала: ой ли? — Ты послушай, что они несут, — добавила она шепотом.
Старушечье «мяу-мяу» вернулось. Никаких ругательств.
Виталик не понял.
— Пожилые леди любят общаться, — пояснил он. — Южный темперамент. Я ж говорил.
— Нет, они… перестали… Они ругались русскими словами, пока ты дрых.
— О-о. Весь мир ругается русскими словами. Горжусь Родиной.
Аля решилась на крайние меры.
— Виталька, — пообещала она, — если сейчас выйдем, разрешаю делать со мной до утра все, что хочешь. Даже каждую ночь. А не выйдем, до конца отдыха справляйся сам.
На лицо Виталика выплыла растерянная улыбка.
— Это удар ниже пояса. — Он предпочел решить, что Аля все же шутит. — После таких угроз ребята идут искать секас на стороне.
— Виталь. — Аля тронула его за плечо. — Пожалуйста. Я очень прошу. Давай сойдем. Мне здесь реально жутко.
— Да отчего? — Он недоуменно оглядел салон, но Аля уже видела: поддается. Ее сердце забилось чаще, подстегиваемое предвкушением свободы.
А затем горло сжалось в спазме слезливого ужаса.
Речь старух сделалась низкой, гортанной, резонирующей. Не голоса — осиное жужжание. В нем Аля опять услышала знакомое слово, но на сей раз не ругательство.
«Смерть». Слово мощно врывалось в старушечий гвалт, превращая его в подобие футбольной кричалки:
— Мяу-мяу, мяу, смерть. Мяу-мяу, мяу, смерть. Мяу-мяу, мяу, смерть.
— Каждую ночь, — подмигнул Виталик, думая о своем. Каким бы пугающим ни казалось ее положение, Аля нашла в себе способность ужаснуться и другому: вот за этого валенка она хотела выйти замуж? — Что захочу. И золотой дождь? Каминг-аут: я всегда мечтал попробовать. В пассивной роли… Ну а чего!
«Дождь будет коричневым, причем сейчас, если не оторвешь наконец свою жопу от сиденья» — угрюмо подумала Аля.
— Сколько угодно, — сказала она вслух.
Виталик оторвал жопу и, сграбастав рюкзак, поплелся по автобусу, неуверенно озираясь.
Старухи разом смолкли. Если бы не шум мотора и гул пульсации в ушах, Аля решила бы, что оглохла. Внезапное молчание пассажирок испугало ее куда больше, чем нескончаемый, полный ругани и проклятий гомон. Стараясь не выказать страх, Аля неуклюже выбралась в проход. Ударилась макушкой о полку. Забрала рюкзак и пошла по проходу, стараясь не задевать старушечьи бока, которые свисали с кресел тюками несвежего теста. Задача не из простых — автобус пьяно вилял на серпантине и Алю бросало то в одну сторону, то в другую. Впереди за лобовым стеклом пейзаж — дивные балканские виды, небо и вода — мотылялся на поворотах, как возвращающийся под утро домой гуляка. Алю начало мутить. Она продвигалась, упираясь ладонью в потолок и ощущая на себе пристальные взгляды старух, из чьих лап намеревалась ускользнуть.
«Не подавать виду. Выйти из автобуса. Дождаться следующего. Ничего сложного».
Она начала верить, что получится. Даже убедила себя — почти, — что точно ничего угрожающего не происходит. Просто иногда лучше перестраховаться — ради собственного спокойствия. И эти…
Палец одной из старух шершаво, с нажимом, чиркнул по ее ноге. Сверху вниз.
Аля притворилась, будто не заметила.
… И эти бурые разводы на полу — того же цвета, что и пятнышки, которые недавно ковырял ногтем Виталик, — всего лишь ржавчина.
Последний что-то втолковывал водителю на смеси русского с английским, подкрепляя слова бурной жестикуляцией. Водитель взирал на него, позабыв о дороге. На мучнисто-белых щеках Ждуна проступила кислая испарина. Виталик закончил, толстяк пискнул и непонимающе поднял сдобные плечи.
— Стоп, — присоединилась подоспевшая Аля. — Выход. Izlaz. We need to get off here.
Лицо водителя сохраняло идиотическое выражение. Аля пустила в ход крайний довод:
— A toilet! Туалет! — И показала сперва на свой живот, потом на зад.
Взор толстяка просветлел. Тягучая улыбка раздвинула обвисшие щеки. Водитель понимающе закивал. Пара закивала в ответ.
Автобус продолжал ехать.
— Эй! — Аля постучала кулачком по двери. — Тук-тук. Izlaz. Мы izlaz здесь.
— Nema izlaza, — пискнул шофер, отворачиваясь и всматриваясь в дорогу. — Zabranjeno.
У Али затряслись руки.
— Почему «забранено»!
— Горы! Горы! Остановка нет.
Дрожь перекинулась на ноги.
— Виталь, — воскликнула Аля в слезливом ужасе. Получился какой-то сиплый взвизг.
Туша Ждуна стекла влево, он пошарил под панелью и извлек оттуда — здесь у Али возникло ощущение, что ее затянуло в чужой сон — ночной горшок.
— Туалет! — воскликнул водитель радостно.
На дне горшка коричневели витиеватые, как письмена на древнем языке, загогулины черкашей.
— Они не понимают ни черта! — огрызнулась Аля, понижая голос, и тотчас подумала: ой ли? — Ты послушай, что они несут, — добавила она шепотом.
Старушечье «мяу-мяу» вернулось. Никаких ругательств.
Виталик не понял.
— Пожилые леди любят общаться, — пояснил он. — Южный темперамент. Я ж говорил.
— Нет, они… перестали… Они ругались русскими словами, пока ты дрых.
— О-о. Весь мир ругается русскими словами. Горжусь Родиной.
Аля решилась на крайние меры.
— Виталька, — пообещала она, — если сейчас выйдем, разрешаю делать со мной до утра все, что хочешь. Даже каждую ночь. А не выйдем, до конца отдыха справляйся сам.
На лицо Виталика выплыла растерянная улыбка.
— Это удар ниже пояса. — Он предпочел решить, что Аля все же шутит. — После таких угроз ребята идут искать секас на стороне.
— Виталь. — Аля тронула его за плечо. — Пожалуйста. Я очень прошу. Давай сойдем. Мне здесь реально жутко.
— Да отчего? — Он недоуменно оглядел салон, но Аля уже видела: поддается. Ее сердце забилось чаще, подстегиваемое предвкушением свободы.
А затем горло сжалось в спазме слезливого ужаса.
Речь старух сделалась низкой, гортанной, резонирующей. Не голоса — осиное жужжание. В нем Аля опять услышала знакомое слово, но на сей раз не ругательство.
«Смерть». Слово мощно врывалось в старушечий гвалт, превращая его в подобие футбольной кричалки:
— Мяу-мяу, мяу, смерть. Мяу-мяу, мяу, смерть. Мяу-мяу, мяу, смерть.
— Каждую ночь, — подмигнул Виталик, думая о своем. Каким бы пугающим ни казалось ее положение, Аля нашла в себе способность ужаснуться и другому: вот за этого валенка она хотела выйти замуж? — Что захочу. И золотой дождь? Каминг-аут: я всегда мечтал попробовать. В пассивной роли… Ну а чего!
«Дождь будет коричневым, причем сейчас, если не оторвешь наконец свою жопу от сиденья» — угрюмо подумала Аля.
— Сколько угодно, — сказала она вслух.
Виталик оторвал жопу и, сграбастав рюкзак, поплелся по автобусу, неуверенно озираясь.
Старухи разом смолкли. Если бы не шум мотора и гул пульсации в ушах, Аля решила бы, что оглохла. Внезапное молчание пассажирок испугало ее куда больше, чем нескончаемый, полный ругани и проклятий гомон. Стараясь не выказать страх, Аля неуклюже выбралась в проход. Ударилась макушкой о полку. Забрала рюкзак и пошла по проходу, стараясь не задевать старушечьи бока, которые свисали с кресел тюками несвежего теста. Задача не из простых — автобус пьяно вилял на серпантине и Алю бросало то в одну сторону, то в другую. Впереди за лобовым стеклом пейзаж — дивные балканские виды, небо и вода — мотылялся на поворотах, как возвращающийся под утро домой гуляка. Алю начало мутить. Она продвигалась, упираясь ладонью в потолок и ощущая на себе пристальные взгляды старух, из чьих лап намеревалась ускользнуть.
«Не подавать виду. Выйти из автобуса. Дождаться следующего. Ничего сложного».
Она начала верить, что получится. Даже убедила себя — почти, — что точно ничего угрожающего не происходит. Просто иногда лучше перестраховаться — ради собственного спокойствия. И эти…
Палец одной из старух шершаво, с нажимом, чиркнул по ее ноге. Сверху вниз.
Аля притворилась, будто не заметила.
… И эти бурые разводы на полу — того же цвета, что и пятнышки, которые недавно ковырял ногтем Виталик, — всего лишь ржавчина.
Последний что-то втолковывал водителю на смеси русского с английским, подкрепляя слова бурной жестикуляцией. Водитель взирал на него, позабыв о дороге. На мучнисто-белых щеках Ждуна проступила кислая испарина. Виталик закончил, толстяк пискнул и непонимающе поднял сдобные плечи.
— Стоп, — присоединилась подоспевшая Аля. — Выход. Izlaz. We need to get off here.
Лицо водителя сохраняло идиотическое выражение. Аля пустила в ход крайний довод:
— A toilet! Туалет! — И показала сперва на свой живот, потом на зад.
Взор толстяка просветлел. Тягучая улыбка раздвинула обвисшие щеки. Водитель понимающе закивал. Пара закивала в ответ.
Автобус продолжал ехать.
— Эй! — Аля постучала кулачком по двери. — Тук-тук. Izlaz. Мы izlaz здесь.
— Nema izlaza, — пискнул шофер, отворачиваясь и всматриваясь в дорогу. — Zabranjeno.
У Али затряслись руки.
— Почему «забранено»!
— Горы! Горы! Остановка нет.
Дрожь перекинулась на ноги.
— Виталь, — воскликнула Аля в слезливом ужасе. Получился какой-то сиплый взвизг.
Туша Ждуна стекла влево, он пошарил под панелью и извлек оттуда — здесь у Али возникло ощущение, что ее затянуло в чужой сон — ночной горшок.
— Туалет! — воскликнул водитель радостно.
На дне горшка коричневели витиеватые, как письмена на древнем языке, загогулины черкашей.
Страница 5 из 8
