— В Ульцинь можно попасть двумя способами, — тоном бывалого путешественника объяснял Виталик Але перед полетом. — Дойти пешком от аэропорта до автобусной станции или тормознуть на остановке проезжающий автобус. До станции минут десять ходьбы, а остановка — рядом с аэропортом. У нас сумки, поэтому первый варик отпадает.
Добавить в моё избранное
23 мин, 15 сек 11916
В семь лет Аля играла с мальчишками на стройке — она была той еще пацанкой — и забралась в какую-то трубу, где и застряла. Дожидаясь подмоги, она пыталась не разреветься — и все-таки разревелась к самому приходу взрослых. В накаленной солнцем трубе было душно, как в микроволновке, пахло ржавчиной и крысами. Голоса дружков снаружи казались громкими и искаженными, точно между собой насмешливо перекликались чудовища, лишь прикидывающиеся людьми. Сейчас то давнее чувство (клаустрофобия? предчувствие угрозы? — Аля не знала) вернулось. Аля опустила ладонь на Виталькино колено и сжала.
Он истолковал жест по-своему.
— О-ля-ля. Сохрани свой запал до Ульциня. Нам ехать еще час.
«Час езды! — повторила она про себя, убирая руку и отстраняясь. — Я ведь не разревусь, как в той трубе? Вот будет номер».
Занавеска колыхнулась и мазнула Алю по щеке. Вкрадчиво, щекочуще: ветхий саван, отслаивающаяся змеиная кожа. Аля отшатнулась от окна и обхватила себя руками.
Ей внезапно захотелось чесаться и мыться. Ей захотелось домой. Не в гостиничный номер — в Россию.
Виталик отрешенно ковырял ногтем крохотное бурое пятнышко на спинке переднего сиденья. «Шарк-шарк». Будто пытался таким способом познать, что это за пятнышко цвета ржавчины.
Жара в автобусе не спадала. Аля чувствовала каждую каплю вязкого, как масло, пота, выступающую на лбу, шее и плечах. Капли скатывались между лопатками к пояснице, точно дети с горки. Несмотря на духоту, изнутри Алю обдало холодом. Желудок свернулся в покрытый инеем узел, и из глотки к языку вскарабкалась горечь.
Виталик продолжал скрести обивку, найдя новое пятнышко, покрупнее, с видом ученого, корпящего над сложнейшей теоремой, разгадка которой способна или спасти мир, или погубить. Аля захотела осадить его, из ее обожженного горла готов был вырваться крик, когда внезапно услышанное слово заставило ее осечься.
Слово, знакомое каждому жителю России.
Аля закусила губу и навострила уши.
Слово повторилось:
— Блядь, — и следом, с другого ряда, прилетело ответное:
— Сука.
Глаза Али расширились до ломоты.
В нескончаемую, кажущуюся неразборчивой болтовню старух, от которой мелко дребезжали оконные стекла, невпопад врывались родные ругательства:
— Мяу-мяу-мяу, мразь, мяу-мяу-мяу, дура, мяу-мяу-мяу, гнида, мяу-мяу-мяу, падла.
«Славянские языки похожи». Аля попыталась уцепиться за эту мысль, как за спасательный круг. Славянские языки похожи, и то, что у родственных народов одинаковые ругательства… возможно, не так ли?
Вот только зачем старухам понадобилось сквернословить? Аля не представляла.
Виталик тем временем забил на свою теорему и клевал носом, натянув панаму на глаза.
— Виталь. — сдавленным голосом позвала Аля. — Вита-аль.
«Мяу-мяу» исчезло, и очищенное от черногорских слов сквернословие хлынуло по салону непрерывным помойным потоком:
— Жопа-овца-тварь-пидорюга-соска-мразота-сволочь-шалава-дегенератка-потаскуха-стерва-говно…
Кажется, ни одно ругательство не повторялось.
Аля впилась ногтями в нижнюю губу. Это сон, просто дурной сон. Не было другого объяснения.
Резь в губе и привкус крови сказали ей об обратном.
По волосам на затылке пробежала легкая щекочущая волна. Муха. Аля мотнула головой. Щекотка пропала, но тотчас вернулась. Аля махнула рукой, отгоняя насекомое. Кончики пальцев чиркнули по чему-то упругому и гладкому. Она с омерзением оглянулась и уперлась взглядом в нависший над спинкой ее кресла орлиный нос, который выпирал над медицинской маской старухи, сидевшей позади.
«Она меня нюхала? Нюхала!».
В аэропорту Тивата Аля забегала в туалет, но сейчас ее кишечник вновь налился невесть откуда взявшейся тяжестью.
«Самое время!».
Лицо старухи отдалилось от спинки Алиного кресла — будто глубоководная рыбеха, заглянувшая в иллюминатор батискафа, безмолвно отступила в пучину. Глаза старухи сверкали взбудоражено и весело.
— Виталька, проснись! — Аля пхнула парня ногой, продолжая коситься на чокнутую бабку.
— Приехали? — причмокнул губами Виталик.
— Виталик, давай выйдем.
— Чегой-то ты? — Он поправил панаму. — Это как понимать, Свинникова? — Поймаем следующий автобус.
— Здесь? — Виталик с сомнением посмотрел направо. Окно с другого борта заливала лазурь, едва опаленная снизу персиковым румянцем заката. Они ехали по горной дороге над Адриатическим морем.
— Кого ты здесь поймаешь? — протянул Виталик плаксиво.
— Кого угодно. Автобус, попутку… хоть ишака! Такси вызовешь.
— Не пойму твоих капризов. То ты рвалась — «скорей-скорей» теперь выйти хочешь. До Ульциня меньше часа… — Он вдруг хитро подмигнул. — А у тебя, случаем, не ПМС, а? — Они здесь все крезанутые! — выпалила Аля.
— Тихо ты!
Он истолковал жест по-своему.
— О-ля-ля. Сохрани свой запал до Ульциня. Нам ехать еще час.
«Час езды! — повторила она про себя, убирая руку и отстраняясь. — Я ведь не разревусь, как в той трубе? Вот будет номер».
Занавеска колыхнулась и мазнула Алю по щеке. Вкрадчиво, щекочуще: ветхий саван, отслаивающаяся змеиная кожа. Аля отшатнулась от окна и обхватила себя руками.
Ей внезапно захотелось чесаться и мыться. Ей захотелось домой. Не в гостиничный номер — в Россию.
Виталик отрешенно ковырял ногтем крохотное бурое пятнышко на спинке переднего сиденья. «Шарк-шарк». Будто пытался таким способом познать, что это за пятнышко цвета ржавчины.
Жара в автобусе не спадала. Аля чувствовала каждую каплю вязкого, как масло, пота, выступающую на лбу, шее и плечах. Капли скатывались между лопатками к пояснице, точно дети с горки. Несмотря на духоту, изнутри Алю обдало холодом. Желудок свернулся в покрытый инеем узел, и из глотки к языку вскарабкалась горечь.
Виталик продолжал скрести обивку, найдя новое пятнышко, покрупнее, с видом ученого, корпящего над сложнейшей теоремой, разгадка которой способна или спасти мир, или погубить. Аля захотела осадить его, из ее обожженного горла готов был вырваться крик, когда внезапно услышанное слово заставило ее осечься.
Слово, знакомое каждому жителю России.
Аля закусила губу и навострила уши.
Слово повторилось:
— Блядь, — и следом, с другого ряда, прилетело ответное:
— Сука.
Глаза Али расширились до ломоты.
В нескончаемую, кажущуюся неразборчивой болтовню старух, от которой мелко дребезжали оконные стекла, невпопад врывались родные ругательства:
— Мяу-мяу-мяу, мразь, мяу-мяу-мяу, дура, мяу-мяу-мяу, гнида, мяу-мяу-мяу, падла.
«Славянские языки похожи». Аля попыталась уцепиться за эту мысль, как за спасательный круг. Славянские языки похожи, и то, что у родственных народов одинаковые ругательства… возможно, не так ли?
Вот только зачем старухам понадобилось сквернословить? Аля не представляла.
Виталик тем временем забил на свою теорему и клевал носом, натянув панаму на глаза.
— Виталь. — сдавленным голосом позвала Аля. — Вита-аль.
«Мяу-мяу» исчезло, и очищенное от черногорских слов сквернословие хлынуло по салону непрерывным помойным потоком:
— Жопа-овца-тварь-пидорюга-соска-мразота-сволочь-шалава-дегенератка-потаскуха-стерва-говно…
Кажется, ни одно ругательство не повторялось.
Аля впилась ногтями в нижнюю губу. Это сон, просто дурной сон. Не было другого объяснения.
Резь в губе и привкус крови сказали ей об обратном.
По волосам на затылке пробежала легкая щекочущая волна. Муха. Аля мотнула головой. Щекотка пропала, но тотчас вернулась. Аля махнула рукой, отгоняя насекомое. Кончики пальцев чиркнули по чему-то упругому и гладкому. Она с омерзением оглянулась и уперлась взглядом в нависший над спинкой ее кресла орлиный нос, который выпирал над медицинской маской старухи, сидевшей позади.
«Она меня нюхала? Нюхала!».
В аэропорту Тивата Аля забегала в туалет, но сейчас ее кишечник вновь налился невесть откуда взявшейся тяжестью.
«Самое время!».
Лицо старухи отдалилось от спинки Алиного кресла — будто глубоководная рыбеха, заглянувшая в иллюминатор батискафа, безмолвно отступила в пучину. Глаза старухи сверкали взбудоражено и весело.
— Виталька, проснись! — Аля пхнула парня ногой, продолжая коситься на чокнутую бабку.
— Приехали? — причмокнул губами Виталик.
— Виталик, давай выйдем.
— Чегой-то ты? — Он поправил панаму. — Это как понимать, Свинникова? — Поймаем следующий автобус.
— Здесь? — Виталик с сомнением посмотрел направо. Окно с другого борта заливала лазурь, едва опаленная снизу персиковым румянцем заката. Они ехали по горной дороге над Адриатическим морем.
— Кого ты здесь поймаешь? — протянул Виталик плаксиво.
— Кого угодно. Автобус, попутку… хоть ишака! Такси вызовешь.
— Не пойму твоих капризов. То ты рвалась — «скорей-скорей» теперь выйти хочешь. До Ульциня меньше часа… — Он вдруг хитро подмигнул. — А у тебя, случаем, не ПМС, а? — Они здесь все крезанутые! — выпалила Аля.
— Тихо ты!
Страница 4 из 8
