Получили, наконец, бумагу: Наташу принимают в пансион на казенный счет.
Добавить в моё избранное
9 мин, 23 сек 19925
— Кто это? — спрашивает Наташа Машурину и показывает на красногубого человека.
— Упырь, — говорит Машурина и смотрит круглыми глазами.
Страшно стало Наташе. Но не может наглядеться на упыря. Ничего не видит; никого не видит; только его.
Хор поет:
«Предстательство христиан непостыдное…».
Вот уж священник читает молитву:
— Избави их от всякого налога вражия.
Вот уж потянулись белые переднички ко кресту.
Молодые полудетские и совсем детские руки, губы невинные, но глаза не всегда безгрешные — перед распятием.
Но всех благословляет седенький священник, не любопытствуя, кто предстоит перед святым крестом.
— Так вот какой упырь, — думает Наташа.
После молебна пошли в столовую завтракать. Машурина съела Наташино пирожное и больно ущипнула Наташину руку.
После завтрака — в сад. Бегали, кружились по дорожкам в осеннем багрянце.
Кто-то закричал:
— Вон доктор идет.
Пришел упырь — все притихли.
Потом опять стали играть в кошки-мышки. Машурина была кошкой. Ловила Наташу. Поймала, целовала, укусила Наташу за щеку.
Классная дама заснула в плетеном кресле. Тогда потащили Зеликман в дальний угол, за беседку. Что-то там с ней делали. Наташе хотелось узнать, что там делали. Девочки смеялись, не говорили. Зеликман вышла красная, с глазами влажными, с исцарапанными руками.
И осень больная, влажная, покрасневшая — томилась в саду. И томление осени, и томление девушек — все сочеталось в одной сладостной пытке. И снова хотелось играть в опасную игру — быть мышкой, кошкой — бежать, ловить — крепко держать друг друга за руки в хороводе, — сжимать круг, раздвигать круг, — и петь, и петь, и кружиться в осеннем багрянце.
По аллеям ходили, обнявшись, бледные девушки, уставшие от детских игр. Бледные девушки с осенними цветами в руках, в белых пелеринах. Томно сияли глаза их, влюбленные в осень.
Классная дама, заснувшая в кресле, склонила седые волосы, уронила вязанье на песок.
Мимо нее прошел доктор, прозванный упырем. Прошел тихо, не разбудив престарелой дамы. Бродил Упырь по дорожкам сада. И, встречаясь с ним, в странном смущении краснели девушки и роняли на землю осенние цветы.
Горит в дортуаре ночная лампадка, и тихо колеблются тени, и тихо бредит осенняя ночь.
Наташа не спит на жесткой постели. Прислушивается. Классная дама мерно храпит в соседней комнате. Зеликман лежит недалеко от Наташи и бормочет во сне:
— Ах, Боже мой, Боже мой! И что я вам сделала? Что? — И через минуту опять слышно жалобное бормотанье маленькой еврейки:
— Ах, мамуся, весь мир на меня, весь мир.
Вот что-то пошевелилось около стены. Машурина тихо подымается с постели, идет босая, в рубашке, к соседке. Молча юркнула к ней под одеяло. Прижались две подруги и шепчут что-то друг другу на ухо, смеются едва слышно. Притаили дыхание. Как непонятно молчанье в этой лунной ночи.
Жарко натоплено в дортуаре. Душно. Сбросила Наташа одеяло, осталась под одной простыней. В лунном серебре смешались линии ее детского тела. Свернулась Наташа клубочком, как зверек. Ворожит над девочкой полная луна. И думает Наташа о своей судьбе:
— Что будет завтра? Как жутко без мамы. А тут еще бродит среди девочек красногубый Упырь.
Какое томленье в дортуаре. Утомленные хороводной игрой разметались подруги в своих постелях. Шепчут в лунном бреду: «Лови! Лови!» — что-то напевают. Пылают детские губы.
Проскользнули вместе с луною серебристые сны и закружились по дортуару в ночной игре. Забегали беззвучно кошки и мышки.
И чудится Наташе, что пришел в дортуар Упырь, ищет девочку, чтобы выпить ее кровь.
Бродит Упырь от постели до постели. Остановится, припадет к сердцу и пьет. А девочка стонет, томится, но проснуться не может, — завтра встанет бледная, с темными пятнами под утомленными глазами.
Ах, как страшно!
— Господи Иисусе Христе, спаси и помилуй девочку Наташу.
Наташа крестится и открывает глаза: нет Упыря, ушел, испугался крестного знамения.
Наташа засыпает.
Снятся ей серые мышки и огромный белый кот. Мяучит кот, высовывая красный язык; ворочает глазами, нагоняя страх на мышиное царство. Бегут мышки с какой-то горы, а за ними кот. Хочет Наташа заступиться за мышек, прикрыть их собой, и видит: кот стал Упырем. Лицо человеческое. Наклоняется над Наташей, но она не боится его, скоро-скоро шепчет молитву своему Христу:
— Господи Иисусе, спаси и помилуй девочку Наташу.
После двух уроков повели девочек на гимнастику. Одели их в штанишки, показывали, как надо вертеть руками, приседать, притягиваться на трапеции…
Тут ходил Упырь, учил девочек вывертываться на кольцах, поддерживал снизу, чтобы не упали, хвалил за старанье, ласково гладил по голове.
— Упырь, — говорит Машурина и смотрит круглыми глазами.
Страшно стало Наташе. Но не может наглядеться на упыря. Ничего не видит; никого не видит; только его.
Хор поет:
«Предстательство христиан непостыдное…».
Вот уж священник читает молитву:
— Избави их от всякого налога вражия.
Вот уж потянулись белые переднички ко кресту.
Молодые полудетские и совсем детские руки, губы невинные, но глаза не всегда безгрешные — перед распятием.
Но всех благословляет седенький священник, не любопытствуя, кто предстоит перед святым крестом.
— Так вот какой упырь, — думает Наташа.
После молебна пошли в столовую завтракать. Машурина съела Наташино пирожное и больно ущипнула Наташину руку.
После завтрака — в сад. Бегали, кружились по дорожкам в осеннем багрянце.
Кто-то закричал:
— Вон доктор идет.
Пришел упырь — все притихли.
Потом опять стали играть в кошки-мышки. Машурина была кошкой. Ловила Наташу. Поймала, целовала, укусила Наташу за щеку.
Классная дама заснула в плетеном кресле. Тогда потащили Зеликман в дальний угол, за беседку. Что-то там с ней делали. Наташе хотелось узнать, что там делали. Девочки смеялись, не говорили. Зеликман вышла красная, с глазами влажными, с исцарапанными руками.
И осень больная, влажная, покрасневшая — томилась в саду. И томление осени, и томление девушек — все сочеталось в одной сладостной пытке. И снова хотелось играть в опасную игру — быть мышкой, кошкой — бежать, ловить — крепко держать друг друга за руки в хороводе, — сжимать круг, раздвигать круг, — и петь, и петь, и кружиться в осеннем багрянце.
По аллеям ходили, обнявшись, бледные девушки, уставшие от детских игр. Бледные девушки с осенними цветами в руках, в белых пелеринах. Томно сияли глаза их, влюбленные в осень.
Классная дама, заснувшая в кресле, склонила седые волосы, уронила вязанье на песок.
Мимо нее прошел доктор, прозванный упырем. Прошел тихо, не разбудив престарелой дамы. Бродил Упырь по дорожкам сада. И, встречаясь с ним, в странном смущении краснели девушки и роняли на землю осенние цветы.
Горит в дортуаре ночная лампадка, и тихо колеблются тени, и тихо бредит осенняя ночь.
Наташа не спит на жесткой постели. Прислушивается. Классная дама мерно храпит в соседней комнате. Зеликман лежит недалеко от Наташи и бормочет во сне:
— Ах, Боже мой, Боже мой! И что я вам сделала? Что? — И через минуту опять слышно жалобное бормотанье маленькой еврейки:
— Ах, мамуся, весь мир на меня, весь мир.
Вот что-то пошевелилось около стены. Машурина тихо подымается с постели, идет босая, в рубашке, к соседке. Молча юркнула к ней под одеяло. Прижались две подруги и шепчут что-то друг другу на ухо, смеются едва слышно. Притаили дыхание. Как непонятно молчанье в этой лунной ночи.
Жарко натоплено в дортуаре. Душно. Сбросила Наташа одеяло, осталась под одной простыней. В лунном серебре смешались линии ее детского тела. Свернулась Наташа клубочком, как зверек. Ворожит над девочкой полная луна. И думает Наташа о своей судьбе:
— Что будет завтра? Как жутко без мамы. А тут еще бродит среди девочек красногубый Упырь.
Какое томленье в дортуаре. Утомленные хороводной игрой разметались подруги в своих постелях. Шепчут в лунном бреду: «Лови! Лови!» — что-то напевают. Пылают детские губы.
Проскользнули вместе с луною серебристые сны и закружились по дортуару в ночной игре. Забегали беззвучно кошки и мышки.
И чудится Наташе, что пришел в дортуар Упырь, ищет девочку, чтобы выпить ее кровь.
Бродит Упырь от постели до постели. Остановится, припадет к сердцу и пьет. А девочка стонет, томится, но проснуться не может, — завтра встанет бледная, с темными пятнами под утомленными глазами.
Ах, как страшно!
— Господи Иисусе Христе, спаси и помилуй девочку Наташу.
Наташа крестится и открывает глаза: нет Упыря, ушел, испугался крестного знамения.
Наташа засыпает.
Снятся ей серые мышки и огромный белый кот. Мяучит кот, высовывая красный язык; ворочает глазами, нагоняя страх на мышиное царство. Бегут мышки с какой-то горы, а за ними кот. Хочет Наташа заступиться за мышек, прикрыть их собой, и видит: кот стал Упырем. Лицо человеческое. Наклоняется над Наташей, но она не боится его, скоро-скоро шепчет молитву своему Христу:
— Господи Иисусе, спаси и помилуй девочку Наташу.
После двух уроков повели девочек на гимнастику. Одели их в штанишки, показывали, как надо вертеть руками, приседать, притягиваться на трапеции…
Тут ходил Упырь, учил девочек вывертываться на кольцах, поддерживал снизу, чтобы не упали, хвалил за старанье, ласково гладил по голове.
Страница 2 из 3
