Пахнет можжевельником. Будто срываешь бирюзовую хвою и растираешь ее пальцами. На детских праздниках всегда этот запах — запах веселья.
Добавить в моё избранное
24 мин, 0 сек 17637
— Могучий тенор в граммофоне достигает кульминации.
Я наношу удар сверху, точно в цилиндр. Челюсть безумца клацает, из нее вылетает крошево зубов, а сам долговязый сгибается, как гвоздь, в который криво ударил молоток. Из-под рваного головного убора раздается бульканье. Наконец долговязый падает на пол и становится похожим на огромного раздавленного богомола.
Я устал. Накопленный гнев теперь свисает с моего тела жалкими лохмотьями.
Ступаю по паласу. По сторонам приоткрываются двери, выглядывают испуганные глаза. Жалкие статисты!
Кувалда волочится за мной. Я уже не бог войны, я жалкий клоун в изодранном костюме и с потекшим гримом. Дутые носки башмаков увязают в пышном ворсе.
И мне страшно. Это не тот страх, к которому я случайно прикасался в своем безумии. Новое чувство рождается в животе и растущим пузырем сдавливает мое дыхание. Мне кажется очень странным, что впервые во мне рождается эмоция. Я не знаю, уйдет ли она сама или останется со мной навсегда. И от этой мысли становится еще страшнее.
Я долго мнусь перед дверью, где был пионер. Слышу за тонкой фанерной перегородкой его частое испуганное дыхание и редкие всхлипы. Пионер лежит все в той же позе, как и при первой встрече. Некоторое время я вожусь с узлами на его ногах, благо капрон кто-то обрезал и сейчас к петлям привязаны толстые веревки, которые легко распутать.
— Беги отсюда, — шепчу я пересохшими губами.
— От него не убежать! — Пионер жмется в углу.
— Беги! Они мертвы! — кричу я. Парень подскакивает и испуганно ковыляет в коридор. Некоторое время я слышу его неровную поступь, а потом она прерывается. Что-то пошло не так.
Я нахожу силы выглянуть наружу. В коридоре стоит долговязый. Рваный цилиндр на его изуродованной голове похож на шутовской колпак. Половина лица съехала набок. Пионер лежит у его ног.
— Мы же не можем дать ему уйти просто так, — говорит долговязый.
Он улыбается рваными губами — во рту у него недостает зубов. Руками он совершает в воздухе пародию на магический пас.
— Хокус-покус. — Долговязый смеется. — Знаешь, паяц, ты меня развеселил! Честно отработал задаток! Но чего я действительно не ожидал, так что в тебе родится страх!
Он еще что-то говорит про симфонию безумия, но я не слушаю, потому что вижу того мальчика — Кирилла. Он осторожно идет по тропинкам потерянного мною гнева и задумчиво впитывает его.
Он выглядит совершенно невредимым, таким, каким я его видел при нашей первой и единственной встрече. Вот почему я не слышал запаха Кирилла: он такой же, как и я — «пустышка». Мне кажется, сейчас я должен испытать радость от осознания, что не одинок в этом мире. Я могу его многому научить — различать чувства и контролировать их, надевать их, как костюм.
И я вижу, что мальчик уже рядом, и все тело его покрыто полупрозрачной чешуей, источающей смрад прелой листвы и лежалой в сырости соломы. Он протягивает ко мне руку. Я протягиваю навстречу, но он ловко подводит ладонь к моему горлу. Клацает механизм. Чувствую, что теплое течет по шее, а сам я теряю силы, так воздух выходит из детского шарика. Кирилл отходит, в его руке блестит нож-выкидушка.
Мир скручивается в узкий тоннель, из глубины которого звучит голос долговязого.
— В этом мире есть только две движущие силы, мальчик, — говорит он Кириллу, — гнев и страх. Гнев заставляет вас бежать вперед, а страх — хоть что-то делать.
Говорят, что перед смертью вся жизнь проносится перед глазами. Это не так. У меня перед глазами только одна сцена.
Рельсы убегают в просеку. Рядом с железнодорожным полотном на щебне лежит мальчик, в его белых волосах комья земли, на лице размазана жирная грязь, рядом валяется портфель с отпечатком ботинка. Неподалеку о чем-то громко спорят дети, их голоса удаляются. Мальчик смотрит в небо, где плывут облака. Вот это облако похоже на средневековый замок, а это — на голову клоуна. Несмешного клоуна.
В воздухе висят тошнотворно пахнущие лоскуты злобы, они настолько невесомые, что малейшее движение разрушит их. Мальчик вдыхает эти лоскуты, впитывает их через кожу.
Его рука нащупывает железнодорожный костыль — холодный и колючий от ржавчины. Мальчик поднимается, щебень скрипит под его ногами.
Он следует по тропинкам гнева за шумящими детьми. Молча нагоняет их и бьет, высоко вскидывая руку, сверху вниз. Дети кричат от боли. Дети кричат от страха. Дети бегут врассыпную. Мальчик бросает окровавленный костыль. Садится на щебень и смотрит на облака. Облака убаюкивают его. Мальчик хочет их впитать, но они бесконечно далеки и совсем не пахнут.
Я наношу удар сверху, точно в цилиндр. Челюсть безумца клацает, из нее вылетает крошево зубов, а сам долговязый сгибается, как гвоздь, в который криво ударил молоток. Из-под рваного головного убора раздается бульканье. Наконец долговязый падает на пол и становится похожим на огромного раздавленного богомола.
Я устал. Накопленный гнев теперь свисает с моего тела жалкими лохмотьями.
Ступаю по паласу. По сторонам приоткрываются двери, выглядывают испуганные глаза. Жалкие статисты!
Кувалда волочится за мной. Я уже не бог войны, я жалкий клоун в изодранном костюме и с потекшим гримом. Дутые носки башмаков увязают в пышном ворсе.
И мне страшно. Это не тот страх, к которому я случайно прикасался в своем безумии. Новое чувство рождается в животе и растущим пузырем сдавливает мое дыхание. Мне кажется очень странным, что впервые во мне рождается эмоция. Я не знаю, уйдет ли она сама или останется со мной навсегда. И от этой мысли становится еще страшнее.
Я долго мнусь перед дверью, где был пионер. Слышу за тонкой фанерной перегородкой его частое испуганное дыхание и редкие всхлипы. Пионер лежит все в той же позе, как и при первой встрече. Некоторое время я вожусь с узлами на его ногах, благо капрон кто-то обрезал и сейчас к петлям привязаны толстые веревки, которые легко распутать.
— Беги отсюда, — шепчу я пересохшими губами.
— От него не убежать! — Пионер жмется в углу.
— Беги! Они мертвы! — кричу я. Парень подскакивает и испуганно ковыляет в коридор. Некоторое время я слышу его неровную поступь, а потом она прерывается. Что-то пошло не так.
Я нахожу силы выглянуть наружу. В коридоре стоит долговязый. Рваный цилиндр на его изуродованной голове похож на шутовской колпак. Половина лица съехала набок. Пионер лежит у его ног.
— Мы же не можем дать ему уйти просто так, — говорит долговязый.
Он улыбается рваными губами — во рту у него недостает зубов. Руками он совершает в воздухе пародию на магический пас.
— Хокус-покус. — Долговязый смеется. — Знаешь, паяц, ты меня развеселил! Честно отработал задаток! Но чего я действительно не ожидал, так что в тебе родится страх!
Он еще что-то говорит про симфонию безумия, но я не слушаю, потому что вижу того мальчика — Кирилла. Он осторожно идет по тропинкам потерянного мною гнева и задумчиво впитывает его.
Он выглядит совершенно невредимым, таким, каким я его видел при нашей первой и единственной встрече. Вот почему я не слышал запаха Кирилла: он такой же, как и я — «пустышка». Мне кажется, сейчас я должен испытать радость от осознания, что не одинок в этом мире. Я могу его многому научить — различать чувства и контролировать их, надевать их, как костюм.
И я вижу, что мальчик уже рядом, и все тело его покрыто полупрозрачной чешуей, источающей смрад прелой листвы и лежалой в сырости соломы. Он протягивает ко мне руку. Я протягиваю навстречу, но он ловко подводит ладонь к моему горлу. Клацает механизм. Чувствую, что теплое течет по шее, а сам я теряю силы, так воздух выходит из детского шарика. Кирилл отходит, в его руке блестит нож-выкидушка.
Мир скручивается в узкий тоннель, из глубины которого звучит голос долговязого.
— В этом мире есть только две движущие силы, мальчик, — говорит он Кириллу, — гнев и страх. Гнев заставляет вас бежать вперед, а страх — хоть что-то делать.
Говорят, что перед смертью вся жизнь проносится перед глазами. Это не так. У меня перед глазами только одна сцена.
Рельсы убегают в просеку. Рядом с железнодорожным полотном на щебне лежит мальчик, в его белых волосах комья земли, на лице размазана жирная грязь, рядом валяется портфель с отпечатком ботинка. Неподалеку о чем-то громко спорят дети, их голоса удаляются. Мальчик смотрит в небо, где плывут облака. Вот это облако похоже на средневековый замок, а это — на голову клоуна. Несмешного клоуна.
В воздухе висят тошнотворно пахнущие лоскуты злобы, они настолько невесомые, что малейшее движение разрушит их. Мальчик вдыхает эти лоскуты, впитывает их через кожу.
Его рука нащупывает железнодорожный костыль — холодный и колючий от ржавчины. Мальчик поднимается, щебень скрипит под его ногами.
Он следует по тропинкам гнева за шумящими детьми. Молча нагоняет их и бьет, высоко вскидывая руку, сверху вниз. Дети кричат от боли. Дети кричат от страха. Дети бегут врассыпную. Мальчик бросает окровавленный костыль. Садится на щебень и смотрит на облака. Облака убаюкивают его. Мальчик хочет их впитать, но они бесконечно далеки и совсем не пахнут.
Страница 7 из 7
