Надеть костюм

Он карабкается по стене. Подтягивает пионера на середину сцены.

Наступает драматическая пауза.

Уродец мычит себе под нос какую-то мелодию, от старания из-под швов брызгает слюна. Он ведет вагу, а мальчик, подчиняясь боли, начинает приплясывать, отбивая невозможную чечетку, и щепки взлетают из-под его босых ног, и он кричит во весь голос, растягивая гласные, словно это какая-то песня или молитва.

Длится это недолго, пионер в изнеможении падает на сцену, Чеморка спрыгивает рядом на подмостки и скрывается за занавесом, тягая за собой обессилевшую «куклу».

Зал молчит, только Долговязый безумно аплодирует из первого ряда.

Одного шага его длинных ног достаточно, чтобы он оказался на сцене.

— Дамы и господа! Объявляется антракт!

Прожекторы с лязгом тухнут, и меня накрывают тьма и тишина.

У меня нет объяснения происходящему, но, если я от роду лишен эмоций, это еще не значит, что я не испытываю любопытства и не задаю себе вопросы. А еще нужно найти мальчика, который пропал на празднике. Что-то подсказывает — он где-то рядом. Мне кажется, я несу за него личную ответственность.

Запах гнили парализует мое обоняние. Ее фибры касаются тела. Гнев, который оставил после себя Чеморка, тянется во мрак.

Я раскачиваюсь, ткань впивается под мышками. Выгибаю дугой неподатливое тело, от боли прикусываю губу, хватаюсь за крючья и подтягиваюсь. Костюм трещит. Еще один рывок. Ткань не выдерживает, и я падаю на пол.

Нужно немного полежать, дать крови вернуться в затекшие конечности. Пока живительные иглы покалывают мое тело, я собираю Чеморкин гнев.

Он обволакивает меня новым костюмом. Внутренности наполняются жаром. Он заставляет меня подняться и пойти. Пинком раскрываю дверь из зала.

«Да что этот долговязый себе позволяет! Надо найти его и спросить! Спросить с пристрастием!».

Я в фойе. В сетке трещин на кафеле валяется кувалда Ульриха, напротив зияет дыра в стене.

Кувалда притягивает взгляд, гипнотизирует, внутренний голос шепчет, что с оружием я буду чувствовать себя увереннее. Действительно, полированная рукоятка отлично ложится в ладонь, ее тяжесть придает сил.

Вспоминаю про зрителей — почему они молчали? Никто даже не возмутился происходящим на сцене. Света, падающего в зал сквозь двери, достаточно, чтобы увидеть эти неподвижные головы.

Взвалив кувалду на плечо, я возвращаюсь.

— Уважаемый, — вальяжно говорю ближайшему зрителю. В ответ только молчание. Тогда я дотрагиваюсь до него. Пальцы упираются в холодный пластик. В кресле сидит манекен.

Толкаю его, толкаю следующего — все это пластмассовые куклы. В зрительном зале нет ни одного живого человека! Чертов цирк, созданный для утехи долговязого маньяка!

Искусственная голова разлетается пластиковыми брызгами.

Кувалда поднимается — лопается следующий манекен.

Кувалда взлетает еще раз и еще раз.

Я крушу головы, пока усталость не ложится на мои плечи. Надо оставить силы для долговязого. Любуюсь содеянным, опираясь на рукоятку.

Словно мифическая мойра, я расплетаю нити чувств, окружающие меня, и накручиваю гнев на веретено своего сердца.

Я молот правосудия! Аз есмь греческий Арес, что облачился в доспехи ярости и принесет месть на головы безумцев!

Поднимаюсь на второй этаж, боек кувалды звонко стучит о ступени. Я у гримерок, снова передо мной ряды дверей.

Чеморка быстро ползет по потолку, его цепкие пальцы находят малейшие уступы. Бледный ориентируется на слух, поэтому я замираю. Слепец принюхивается, медленно подтягивается на одной руке и спускается на пол. Осторожно снимаю плафон с настенной лампы и швыряю его к противоположной стене, он гулко стучит по паласу. Слепец бросается на звук, и тут его настигает мое орудие. Молот погружается в бледную плоть, под металлом крошатся кости. Чеморка выбрызгивает кровавую слюну из-под швов. Катается из стороны в сторону, пытаясь дотянуться до меня. Остатки рыжего парика на безволосой голове пропитываются кровью.

Останавливаюсь, когда его конечности агонизируют.

Грим стекает холодным потом.

Из-за двери звучит ария «Надеть костюм» из«Паяцев». Граммофон надрывается голосом Джильи Беньямино. В гримерке та же уютная обстановка, но теперь я знаю, что в кресле сидит долговязый. Маньяк. Изувер. Он поднимает тело на шарнирах, раскидывает длинные руки в стороны, словно хочет меня обнять.

— Почему? — кричу я. — Почему ты творишь это безумие?

Он улыбается, обнажая острые зубы, и говорит весело, даже торжественно:

— Я люблю развлекаться, паяц, но мой маленький театр мне уже надоел. А вот ты… О-о! Ты эксклюзивный номер!

Багровая пелена заливает комнату. Я замахиваюсь — стальной боек срезает у долговязого половину лица. Он оседает на колени.

— Ridi, Pagliaccio, sul tuo amore infranto!