Пахнет можжевельником. Будто срываешь бирюзовую хвою и растираешь ее пальцами. На детских праздниках всегда этот запах — запах веселья.
Добавить в моё избранное
24 мин, 0 сек 17635
Все та же рука опрокидывает меня на пол, хватает за воротник, волочит по паласу. Мир переворачивается с ног на голову. Я вижу бледную голую спину и неуклюже ступающие босые ноги. Напавший оставляет за собой колышущуюся злость. Мои пальцы безуспешно цепляются за косяки. Я кричу! Двери открываются, и меня провожают десятки глаз.
Неизвестный тащит меня к лестнице, позвонки трещоткой стучат по каменным ступеням. Хочу вывернуться, но мучитель ударяет меня ногой в голову.
Он поворачивается буквально на несколько секунд, но этого достаточно, чтобы переполняющий меня страх вырвался наружу: веки и губы истязателя грубо зашиты черными толстыми нитями.
Еще несколько минут по коридорам, и я оказываюсь в зрительном зале. В пыльных велюровых креслах сидят люди, их лица спрятаны во тьме, а силуэты неподвижны.
В глубине зала, у дальней стены, висят крюки, подобные тем, на которые вешают свиную тушу, прежде чем разделать ее. Безглазый вздергивает меня в воздух и бросает на них, словно опостылевшее пальто на вешалку. Трещит ткань клоунского костюма, сталь чиркает по спине, раздирая кожу. Мой мучитель срывает с моей головы оранжевый парик и водружает его на себя.
Трудно найти удобное положение, когда подвешен на крюк, словно какая-то скотина. От натяжения одежды трудно дышать. Медленная боль выворачивает плечи. Голова гудит, будто резонирующая пустая бочка. Я сам пуст, как эта бочка, вся жизнь — это наполнение и опорожнение бочки. Во рту сухо, но из уголка губ бежит капля слюны. Когда висишь на крюке, есть время подумать о своей жизни.
— Помогите! — кричу я.
Ни одна из голов не поворачивает ко мне, ни один из силуэтов не шевелится.
— Не старайся, паяц, они тебе не помогут, — скрипит знакомый голос.
С трудом поворачиваю шею, натянутый воротник сдавливает горло и затрудняет дыхание. Рядом покачивается на шарнирах долговязый. На пергаментном лице блуждает улыбка, обнажающая торчащие десны с белыми острыми зубами, цилиндр чудом держится на покатом лбу.
— Наверное, паяц, тебя стоило предупредить, что Чеморка не любит, когда трогают его игрушки. Но в твоем положении есть и плюсы — отсюда отлично видно сцену.
Долговязый срывается с места и бежит вдоль рядов, взлетает на подмостки.
— Дамы и господа! Занимайте скорее места! Сегодня вы увидите потешных акробатов, непобедимого Ульриха и кукловода Чеморку, а во втором акте вас ждет эксклюзивное представление!
Под молчание зала он совершает поклон и занимает место в первом ряду.
Играет веселая ярмарочная музыка.
На сцену высыпают карлики, все они совершенно голые. Изо ртов у них вываливаются пугающе длинные красные языки. То, что вытворяют маленькие люди, имеет мало общего с акробатикой. Они прыгают и колотят друг друга. Стоит только одному удачно вырубить оппонента и повернуться к залу, чтобы совершить поклон, как тут же со стороны ему прилетает удар. Все действо длится минуты три, пока «акробаты» окончательно не выдыхаются. Под мажорные аккорды они скрываются за занавесом. Кто может, тот ковыляет сам, других несут под руки.
Звучит эпическая музыка. На сцену выходит безногий силач. Одной рукой он помогает себе ползти по сцене, а вторая держит могучую кувалду с длинной рукояткой. Видимо, это и есть Ульрих. Он размахивается, и обрушивает боек на подмостки. Снова и снова, вокруг разлетаются деревянные щепки, целое море щепок, силач успокаивается, только когда посередине зияет существенная дыра. Ульрих перехватывает кувалду, ловко разворачивается на культях, придавая себе ускорение. Он вертится юлой, кувалда с бешеной скоростью раскручивается вместе с ним. В мгновение они расцепляются, силач кувырком летит назад, а молот, с низким гулом разрезая воздух, взмывает под потолком, по параболе пересекает зал и врезается в хлипкую стену. Через секунду в этом месте чернеет пролом.
Ульрих покачивается на культях, видимо, в его понимании это сценический поклон, хотя больше он напоминает Ваньку-встаньку, и уползает за кулисы.
Музыка сменяется на тихий плач.
Следующим номером на сцене появляется бледный, который притащил меня сюда. Видимо, тот, кого долговязый называет Чеморкой. На его голове нелепо лежит мой парик. Бледный делает несколько неуверенных шагов и тут же прячется обратно за кулисы.
Неужели стесняется? — Чеморка, публика просит! Отринь смущение, мой друг! — со смехом восклицает долговязый.
Вторая попытка выхода оказывается удачнее. За собой бледный тащит внушительную деревянную крестовину, похожую на вагу, которую используют кукольники для управления марионетками. На концах крестовины привязаны веревки. Чеморка тянет их, но за занавесом словно стоит упрямый конь, секунду спустя выясняется, что это не конь, а пионер. Парень едва идет, истощенный болью в руках и ногах, где веревка привязана к скобам.
Несмотря на заштопанные глаза, бледный неплохо ориентируется на сцене.
Неизвестный тащит меня к лестнице, позвонки трещоткой стучат по каменным ступеням. Хочу вывернуться, но мучитель ударяет меня ногой в голову.
Он поворачивается буквально на несколько секунд, но этого достаточно, чтобы переполняющий меня страх вырвался наружу: веки и губы истязателя грубо зашиты черными толстыми нитями.
Еще несколько минут по коридорам, и я оказываюсь в зрительном зале. В пыльных велюровых креслах сидят люди, их лица спрятаны во тьме, а силуэты неподвижны.
В глубине зала, у дальней стены, висят крюки, подобные тем, на которые вешают свиную тушу, прежде чем разделать ее. Безглазый вздергивает меня в воздух и бросает на них, словно опостылевшее пальто на вешалку. Трещит ткань клоунского костюма, сталь чиркает по спине, раздирая кожу. Мой мучитель срывает с моей головы оранжевый парик и водружает его на себя.
Трудно найти удобное положение, когда подвешен на крюк, словно какая-то скотина. От натяжения одежды трудно дышать. Медленная боль выворачивает плечи. Голова гудит, будто резонирующая пустая бочка. Я сам пуст, как эта бочка, вся жизнь — это наполнение и опорожнение бочки. Во рту сухо, но из уголка губ бежит капля слюны. Когда висишь на крюке, есть время подумать о своей жизни.
— Помогите! — кричу я.
Ни одна из голов не поворачивает ко мне, ни один из силуэтов не шевелится.
— Не старайся, паяц, они тебе не помогут, — скрипит знакомый голос.
С трудом поворачиваю шею, натянутый воротник сдавливает горло и затрудняет дыхание. Рядом покачивается на шарнирах долговязый. На пергаментном лице блуждает улыбка, обнажающая торчащие десны с белыми острыми зубами, цилиндр чудом держится на покатом лбу.
— Наверное, паяц, тебя стоило предупредить, что Чеморка не любит, когда трогают его игрушки. Но в твоем положении есть и плюсы — отсюда отлично видно сцену.
Долговязый срывается с места и бежит вдоль рядов, взлетает на подмостки.
— Дамы и господа! Занимайте скорее места! Сегодня вы увидите потешных акробатов, непобедимого Ульриха и кукловода Чеморку, а во втором акте вас ждет эксклюзивное представление!
Под молчание зала он совершает поклон и занимает место в первом ряду.
Играет веселая ярмарочная музыка.
На сцену высыпают карлики, все они совершенно голые. Изо ртов у них вываливаются пугающе длинные красные языки. То, что вытворяют маленькие люди, имеет мало общего с акробатикой. Они прыгают и колотят друг друга. Стоит только одному удачно вырубить оппонента и повернуться к залу, чтобы совершить поклон, как тут же со стороны ему прилетает удар. Все действо длится минуты три, пока «акробаты» окончательно не выдыхаются. Под мажорные аккорды они скрываются за занавесом. Кто может, тот ковыляет сам, других несут под руки.
Звучит эпическая музыка. На сцену выходит безногий силач. Одной рукой он помогает себе ползти по сцене, а вторая держит могучую кувалду с длинной рукояткой. Видимо, это и есть Ульрих. Он размахивается, и обрушивает боек на подмостки. Снова и снова, вокруг разлетаются деревянные щепки, целое море щепок, силач успокаивается, только когда посередине зияет существенная дыра. Ульрих перехватывает кувалду, ловко разворачивается на культях, придавая себе ускорение. Он вертится юлой, кувалда с бешеной скоростью раскручивается вместе с ним. В мгновение они расцепляются, силач кувырком летит назад, а молот, с низким гулом разрезая воздух, взмывает под потолком, по параболе пересекает зал и врезается в хлипкую стену. Через секунду в этом месте чернеет пролом.
Ульрих покачивается на культях, видимо, в его понимании это сценический поклон, хотя больше он напоминает Ваньку-встаньку, и уползает за кулисы.
Музыка сменяется на тихий плач.
Следующим номером на сцене появляется бледный, который притащил меня сюда. Видимо, тот, кого долговязый называет Чеморкой. На его голове нелепо лежит мой парик. Бледный делает несколько неуверенных шагов и тут же прячется обратно за кулисы.
Неужели стесняется? — Чеморка, публика просит! Отринь смущение, мой друг! — со смехом восклицает долговязый.
Вторая попытка выхода оказывается удачнее. За собой бледный тащит внушительную деревянную крестовину, похожую на вагу, которую используют кукольники для управления марионетками. На концах крестовины привязаны веревки. Чеморка тянет их, но за занавесом словно стоит упрямый конь, секунду спустя выясняется, что это не конь, а пионер. Парень едва идет, истощенный болью в руках и ногах, где веревка привязана к скобам.
Несмотря на заштопанные глаза, бледный неплохо ориентируется на сцене.
Страница 5 из 7
