Надеть костюм

Пусть Курьяново хочет выглядеть пустым, но меня все время не оставляет чувство, что за мной кто-то наблюдает — то тень проскакивает на периферии зрения, будто кот прошмыгнул, то шевелятся заросли, — и это ощущение присутствия не оставляет меня до конца пути.

Ильич указывает мне за спину, его бронзовый череп блестит в лучах заходящего солнца. За плечами идеолога коммунизма возвышается Дом культуры аэрации. Вход напоминает голову огромного кальмара со свисающими колонами-щупальцами.

Массивные двери заперты на амбарный замок. Осевшие и запечатанные сухой грязью, они наводят на мысль, что их давно не открывали. Я безуспешно дергаю кованую ручку, отхожу и снова оглядываю фасад. Серп и молот впечатались в лоб кальмара. Ветхие буквы складываются в надпись «ДК аэрации» с отвалившейся«а».

«А» упала,«Б» пропала, что осталось на трубе?«— вспоминаю детскую считалку. Адрес, аккуратно написанный в записке долговязого, ведет точно сюда. Может быть, я ошибся районом? Может быть, есть другое Курьяново?»

Снова по спине ползет чуждый взгляд, резко оборачиваюсь — только качаются пирамидки каштановых соцветий. Бледный силуэт на мгновение появляется в зарослях и скрывается за углом дома культуры. Осторожно иду туда.

Окна на боковой стороне здания заколочены. Под ногами шуршит прошлогодняя листва. Хлопает дверь. Холодной сыростью дохнуло из черного хода. Я оказываюсь в кулуарах. Под ногами стелется плешивый линолеум, тлеют желтые лампочки. В помещениях стонет вентиляция, зудит распределительный щиток. Вдоль коридора текут тонкие струи тревоги и печали, они смешиваются со злостью и радостью. Дом культуры живет.

Прохожу дальше и попадаю на лестницу, которая ведет на второй этаж. Сверху доносится тихая мелодия, так играет радиола. Аккуратно ступая, поднимаюсь навстречу звукам. На втором этаже все по-другому. Коридор освещен рядом настенных светильников, под ногами ковер, тянется ряд дверей, и музыка звучит из-за одной из них. Это — уютно обставленная гримерная. У стены громоздятся полки с массивными корешками книг.

На журнальном столике стоит старинный граммофон. Хищной латунной лилией извивается рупор, из его нутра звучит опера «Паяцы» Арлекин страдает о своей Коломбине. Рядом лежит колода карт, на верхней кривляется шут.

Резное кресло повернуто спинкой, которую венчает знакомый цилиндр.

Я прочищаю горло:

— Эй, това… — запинаюсь, вспомнив, что наниматель не очень жалует такое обращение. Как же его тогда называть?

Решаю выбрать нейтральное:

— Добрый вечер?

В ответ получаю лишь молчание. Обхожу кресло, и от движения воздуха цилиндр катится на пол. Кресло пустует. Это лишь мираж, приманка.

То ли плач, то ли сип доносится из коридора. Я оставляю гримерку.

Мои ноги ступают по чуть истрепанному, но все еще уютному паласу, вдоль которого струится терпкий лавандовый страх. Дорожка совсем свежая. Пальцы покалывает от накала чувств в этом ручейке. Кто бы это ни был, но ему чертовски страшно, и прошел он тут, или его провели, совсем недавно. Я заглядываю в одну из множества дверей: в полутемном помещении встречаюсь со злобным взглядом, мускулистая рука на уровне моих колен выталкивает меня, дверь с грохотом захлопывается.

Лавандовая дорожка приводит в совсем маленькое помещение, в такие обычно уборщица ставит ведра и швабры. Из темноты ударяет запахом страха, кто-то отчетливо плачет, шмыгает носом. Щелкаю выключателем.

У дальней стены, под развешанными половыми тряпками и коробками с бытовым хламом сидит незнакомый мальчишка. Пионерский галстук съехал набок, рот замотан рваньем. Мальчишка сипит. Руки его заведены за спину.

Как я ни стараюсь отстраниться от окружающего страха, он все равно просачивается через капилляры и холодной рукой забирается под клоунский наряд. Мальчишка с ужасом смотрит на меня.

— Не знаю, что тут происходит, но я не отсюда, — хриплю я.

Гляжу пионеру за спину: к худым запястьям с сеткой подсохших кровоподтеков прикручены ржавые скобы. Такие же скобы крепятся на лодыжках.

— Да кто же тебя так! — не выдерживаю я.

Лохматая капроновая веревка стягивает конечности тугим узлом. Просто так не развяжешь!

— Погоди, малой, поищу чем разрезать.

Оглядываюсь в поисках ножа, но на полках стоят пустые маслянистые банки и коробки с тряпьем. Ничего подходящего нет.

Холодная и мягкая рука настойчиво сдавливает шею. Есть в этой мягкости что-то тошнотворное и отталкивающее, будто на плечи ложится центнер мертвой рыбы. От запаха гнили становится трудно дышать.

Прерывисто скулит под кляпом пионер.

Пытаюсь вырваться, но тяжесть не дает это сделать. Мощная пятерня хватает затылок и вбивает меня лбом в стену.

Раз. В голове взрывается фейерверк из искр. Еще раз. В лицо бьет тяжелая молния. Мир становится темно-багровым.