Надеть костюм

— осторожно интересуюсь я.

— Оставь эти пролетарские реверансы, паяц, скоро товарищей не будет. Разве так важно, кто я? Важно, что я предлагаю.

— Что вы предлагаете? — Я предлагаю тебе свободу, паяц. Без последствий. Завтра же все забудут о том, что ты сделал.

— Но у меня нет денег!

— О, об этом не беспокойся. Ваши деньги меня не интересуют. Просто сделай для меня работу. Мелочь.

— Какую? — То, что ты умеешь. Будь паяцем. Насмеши.

— Прямо тут? — О нет! — Долговязый тихо смеется, кажется, на этот раз скрипят шарниры в его шее. — Вот адрес.

Два пальца, которые живут своей собственной жизнью, пропадают за изящным лацканом и возвращаются со свернутым листом бумаги.

— Ну что? Мы договорились?

Насмешить. Сделать то, что умею. И это в обмен на то, чтобы все закончилось. Почему-то вспоминается Фауст и договор, скрепленный кровью, но мой собеседник об этом не упоминает, тем более я материалист, поэтому такие мысли надолго не задерживаются в голове.

— Я согласен.

— Отлично! Тогда жду завтра в указанном месте! Сразу, как только тебя отпустят! — Долговязый приподнимает цилиндр — правда, его лицо все равно остается в тени, — разворачивается, как на параде, и шагает прочь.

— Ри-ди, палья-ячо, — фальшиво напевает он себе под нос и помахивает невесть откуда появившейся тростью.

— Постойте! — окликаю его. — А как же мальчик? — О нем не беспокойся, ты с ним встретишься! — Долговязый скрывается в изгибах тюремного коридора.

— Дежурный! — ору я.

Сокамерники недовольно ворочаются, кто-то матерится. Вскоре появляется заспанный милиционер, он протирает глаза и недоуменно пялится на открытую кормушку, пытаясь вспомнить, когда он ее забыл запереть.

— Дежурный, кто сейчас приходил? — спрашиваю я.

— Ты идиот? Тут никого не было.

Утром следующего дня я снова у дознавателя.

— Ах ты ж, стервец! — Он хитро щурится и грозит пальцем. — Что же ты сразу-то не сказал?

Прищур совсем не вяжется с его образом. Сейчас дознаватель похож на заклинившую механическую куклу, повторяющую однообразные действия. Что бы он ни имел в виду, но меня отпускают.

На улице висит запах мокрого асфальта. И это не печаль, а просто недавно прошел дождь. С ветки сирени, кусты которой опускаются над входом в изолятор, мне на лицо падают капли, и белый грим стекает по щекам.

Скрипящая электричка тащит меня на окраину Москвы. В набитом тамбуре курят, висит стойкий запах колбасы, кажется, даже стены пропахли докторской высшего сорта. Вагоны останавливаются, толкаясь, как неповоротливые пенсионеры в очереди; двери выплевывают меня на серый перрон, и поезд ползет дальше в область.

Я долго иду через гремящую промзону, редкие грузовики норовят окатить грязью. Слева стучат поезда. В нос бьет резкий запах гнилой воды и дерьма — несет со станции очистки сточных вод неподалеку. Судя по карте, именно тут, в излучине реки, получается полуостров, на котором лежит район Курьяново. Есть в Москве такие места, которые урбанизация обходит стороной, они словно окружены силовым полем, вокруг что-то строится, растет, а в них десятилетиями все остается неизменно. Анклав сельской жизни в городе. От соседнего района он отделен полотном железной дороги, и единственная улица с невзрачным названием Шоссейная — та артерия, что соединяет его с городом. Еще есть тоннель под железной дорогой, но он старый и затоплен большую часть года, так что рискуют туда проехать только самые отважные автомобилисты.

Курьяново молчит. Не течет по улицам тревога, не комкуется в подворотнях страх, не накатывают из окон волны гнева.

Среди пышно цветущих каштанов прячутся двухэтажные дома — то ли коттеджи, то ли бараки.

— Скоморох идет, — крякает из-за зарослей.

— Точно-точно. Будет на веревках отплясывать, как тот, с красным горлом, — вторит ему другой голос.

Я всматриваюсь в тень аллеи и вижу двух старушек. Обе сидят на неуклюжих деревянных стульях.

— Здравствуйте, — окликаю их я.

Одна из старушек не отводит от меня взгляда, в то время как вторая… Когда я подхожу поближе, то понимаю, что вторая абсолютно слепа — пустые бельма глядят мимо меня.

— Вы, наверное, знаете, где тут дом культуры? — спрашиваю я.

— Об эрации спрашает, — бубнит слепая.

— Ответим? — снова говорит она, но уже другим, высоким голосом.

Некоторое время она сама с собой о чем-то пытается договориться. Пока я терпеливо жду ответа, первая старушка сверлит меня взглядом.

— К Ильичу иди, — наконец выдает слепая, а первая машет рукой вдоль улицы.

Я списываю это странное поведение на то, что обе уже вплотную приблизились к старческому безумию. Благодарю и иду в указанном направлении.