Навсегда

Этим, наверное, и протянул так долго.

Но после смерти танкиста, с которым сильно сошелся, Сидоров все одно надломился. Больше молчал, слушал других, не говоря спасительных слов, погружаясь в собственные бездны, и затянулся ими до такой степени, что однажды повесился на обрывке веревки.

А когда очнулся, неожиданно увидел ровно то же, что и днями, неделями и месяцами ранее. Сидоров вскочил с холодных деревянных нар, огляделся, завидел танкиста и подошел к нему, ничего не понимая.

— Я что, не сдох? — ошарашено спросил он убитого, снимая петлю с шеи.

Танкист усмехнулся:

— Ну как же, сдох, как есть.

— А что же… почему же тогда…

— Считай, это ад. Что здесь, что там. — Танкист только руками развел, как тогда, в последние секунды жизни, падая на застуженную землю, будто обнять пытался.

Сидоров поспешно выскочил из барака. Мир окрест него подернулся холодной сепией, как на пожелтевшей фотографии. В небе черным пятном светило солнце, освещая ряд бараков, уставившихся на психолога пустыми глазницами зарешеченных окон. Прямо за ними виделась вышка, откуда едва слышно доносилась негромкая блатная песня пулеметчика, разглядывавшего с ленцой свои владения, а возле нее — двойной забор с колючкой на вершине, непрошибаемо крепкий, высокий, кажется, до его вершины-то доходягам барачным не добраться, зачем же тогда металл на проволоку тратить?

Психолог в отчаянии огляделся. Ряд бараков казался бесконечным, много больше привычного, он уходил в такие просторы, что и горизонт — не помеха.

От этой мысли Сидорова продрал холод. Удивительно, что психолог почувствовал его, вообще что-то ощутил — находясь за гранью бытия. Впрочем, в том месте, где он сейчас пребывал, видимо, и не такое возможно. Сидоров повернулся к танкисту, хотел выспросить хоть немного подробностей, ведь тот провел среди земного небытия немалое время, наверняка уже много чего разузнал. Но неприятно знакомый шелест резанул по уху, заставляя повернуться к бесконечному ряду ледяных строений.

Мимо него, невесть откуда взявшаяся, двигалась толпа заключенных, мерный шорох шагов, частью босых ног, частью обутых в рванье, создавал тот неприятный звук, ни с чем не сравнимый. Рядом шли автоматчики со злющими немецкими и кавказскими овчарками. Один из вертухаев отделился от бескрайней массы серых людей, молча подошел к Сидорову и танкисту. Автомат качнулся, приказывая влиться в тысячеглавое море, коему ни конца, ни края не предвиделось.

В толпе психолог узнал директора института, которого так часто и отчаянно навещал когда-то, в совсем другой жизни. Петров, будто извиняясь, махнул рукой, а затем пожал плечами, невольно выбиваясь из строя. Его тотчас загнали обратно.

— Так вот оно, черное солнце, — пробормотал Сидоров, оглядываясь на танкиста. — Выходит… они сумели построить, проникнуть вот во все это. Нет, это ведь немыслимо…

— Мыслимо, раз и мы здесь, и они тоже, — пожал тот неохотно плечами, должно быть, уяснив уже новую картину мироздания. Вздохнул и прибавил:

— Россия, уж поверь мне, она теперь везде одинаковая. Странно, что ты сразу этого не понял. Ведь предупреждали тебя, что отправляют в эти края навсегда. Так и вышло.

Когда они миновали ворота и двинулись знакомой дорогой, вдали психолог разглядел что-то странное, вроде бы деревушку какую-то и тоже за высоченным забором с кольями.

Сидоров старательно вгляделся, даже вышел из строя, пока на него не прикрикнули и предупреждающим выстрелом в голову не загнали обратно в вереницу вековечных узников.

— Что это? — спросил он у танкиста.

— Верно, острог какой или еще что, до чего вот эти, — кивок в сторону охраны, — добраться сумели. Да не боись, узнается со временем. Сейчас мимо проходить будем, ведь на работу пора, вечно вкалывать во благо отечества, али не помнишь, зачем мы здесь?

Сидоров вздохнул. И медленно пошел следом за остальными, как делал это раньше, как предстоит делать еще немыслимое количество лет.