Портрет Каси

Он машинально прошел еще немного, а потом остановился и обернулся, чтобы снова посмотреть на нее. И хоть лица было не видно, волосы у нее были точь-в-точь как у Каси — будто это и была она. Кася часто в шутку называла свою шевелюру львиной гривой.

И все же Кася была во Вроцлаве, в Польше, почти в восьмистах милях отсюда. Не могла она сидеть в кафе Уолтона-на-Холме, что в графстве Суррей, в Англии — тем более что она даже намеком не предупредила, что собирается приехать и повидаться.

И все же Леонард был так заинтригован сходством, что вернулся, толкнул дверь и вошел в кафе. Девушка за стойкой готовила капучино, стимер оглушительно шумел, но она улыбнулась и помахала ему, будто знакомому — хотя он никогда раньше здесь не был.

Он подошел к окну. Солнце на миг ослепило, но потом он понял, что это и в самом деле Кася. Больше просто некому. Он никогда раньше не встречался с ней лично, но видел где-то двадцать-тридцать ее фотографий — дома, на прогулке в лесу или на Песочном мосту, когда она любовалась Одером. От солнца ее волосы, казалось, занялись огнем, а сама она смотрела на него поверх кружки с кофе лукавыми зелеными глазами.

— Кася? — спросил он.

— Конечно. — Она отставила кружку в сторону. — Я ждала тебя. Ты же сказал, в три, так?

Леонард выдвинул стул, сел рядом.

— Не помню. Я совсем не ожидал тебя встретить.

— Ты собирался показать мне свою студию. Не передумал? — Нет, ну что ты, конечно нет. Но когда ты приехала? Поверить не могу, что пригласил тебя, а потом начисто все забыл. Как такое вообще можно забыть? — Да ерунда, — ответила она и взяла его за руку. Ногти у нее были выкрашены серебристо-зеленым, в тон глазам, лаком, на запястье виднелся браслет из зеленого жемчуга. — Сейчас я здесь, а остальное не важно. Как говорят у нас, в Польше: miłość pozostaje świeża nawet wtedy, gdy ser pleśnieje.

— Да ну? И что бы это значило? — «Любовь остается свежей, даже когда сыр заплесневел».

Леонард рассмеялся и покачал головой. Он все не мог поверить, что это и правда Кася. Но вот она, собственной персоной — кошачьи глаза и высокие скулы, и чуть надутые губы, блестящие, будто она только что целовалась. Он даже запах ее духов чувствовал — цветочно-фруктовый. Что-то от Кельвина Кляйна, кажется.

На ней был короткий белый жакет, прошитый тонкой серебряной нитью, а под ним темно-зеленая футболка.

— Вам тоже латте, сэр? — спросила девушка за стойкой.

— Нет, спасибо. Мы пойдем прогуляемся.

И, не успев глазом моргнуть, он обнаружил, что они уже не в кафе, а стоят под буками у пруда Мир. Он не помнил, как оплачивал счет или как переходил дорогу, но вот они — у кромки воды, небрежно держатся за руки, и им так уютно рядом друг с другом, будто они не один год прожили вместе.

Пруд был извилистый и широкий, и к вечной стае крякающих уток присоединились три надменных лебедя. Обычно здесь можно было встретить не меньше полудюжины человек, подкармливающих хлебом птиц, но этим утром не было никого. Казалось, опустела вся деревня: ни припаркованных у обочины машин, ни собачников на вересковых пустошах по ту сторону дороги. Только они с Касей — и безоблачное небо, которое отражалось в гладком пруду, словно в зеркале.

— Так что ты сейчас рисуешь? — спросила Кася.

— А, портрет одного знакомого. Он председатель местного гольф-клуба. Такой румяный, что у меня весь кармин кончился — пришлось смотаться в художественный салон за новым тюбиком.

— Мне нравятся твои сельские пейзажи. Леса, побережье. И обнаженные.

— Да, я бы, конечно, предпочел рисовать пейзажи и женщин. Но за портреты хорошо платят, а у меня ипотека. Да и есть что-то надо.

— Ты так красиво рисуешь женщин. И даже больше — они получаются такими живыми. Будто ты смог передать не только их внешность, но и душу. Как бы так сказать. Ты понимаешь, что под этой красивой грудью бьется живое сердце. Вот почему меня сразу привлекли твои картины.

— Как-нибудь надо и тебя нарисовать, Кася. Надолго ты приехала? И где остановилась?

Кася отвернулась, посмотрела на пруд. Небо будто нахмурилось, хотя на нем было не видно ни облака. Начал подниматься холодный ветер, завыл, будто с намеком. Взвихрил сухие осенние листья — они разлетелись по тропинке и зашуршали у лодыжек, а потом унеслись к воде.

Кася внезапно обернулась.

— Леонард, я не хочу тебя потерять. — На ее ресницах блеснули слезы. — Ты мне нужен. Прошу, скажи, что никогда меня не бросишь.

Леонард обнял ее, притянул ближе. Ее спутанные волосы щекотали лицо, но он все равно поцеловал их. Приподнял ее лицо за подбородок, чтобы поцеловать в лоб, но обнаружил, что держит лишь лацкан собственного пальто.

Он развел руки, попятился, но Кася пропала. Он заозирался в поисках, но не видел, чтобы она убежала. Она просто исчезла.

— Кася!