«… кинематограф — эта хрупкая печатная машина жизни…». Марсель Л'Эрбье...
Добавить в моё избранное
22 мин, 29 сек 5420
— Принесите мне голову Фридриха Мурнау!
Флэшбэк. Сепия. Имитация старой плёнки.
— Что?
Два молодых длинноволосых парня с пирсингом на лицах (похожи на готов, только не столь экстравагантно одеты) не могут поверить своим ушам. Стоят, мнутся. Один нервно теребит металлический шип под нижней губой.
— И пирсинг придётся снять. Я делаю традиционный хоррор, а не всякий современный шлак вроде «Потёмок». Астенические юноши со взором горящим и всякие панки в кадре не нужны! — говорит режиссёр, небритый измождённый мужчина, на вид ему явно за сорок, а то и за пятьдесят. Его шею пересекает старый уродливый шрам.
Режиссёр сидит за шатким широким столом, на котором стопки страниц с распечатанными и рукописными текстами, книги по оккультизму, по истории кино, несколько глубоких переполненных пепельниц, чашек с засохшей кофейной гущей, блистеры и флаконы с таблетками от кашля и сильным обезболивающим.
Интерьер скудно обставленной комнаты. Единственное окно занавешено плотной шторой, небрежно повешенной на проволочном карнизе. По краям шторы пробивается яркий солнечный свет, в его лучах густо клубятся пыль и сигаретный дым…
Вампиры не знают ада, не знают рая, не знают… Они не знают, не верят, не задаются вопросами. Чем дольше живут на этом свете, тем меньше у них вопросов. Вампиры не живут, они — est. А вопросов нет. Нет и ответов… Растворяются в пустоте времени…
В конце вопроса, в конце столетия — вопросительный знак исчезает, превращается в точку. Согнутая в три погибели, похожая на горб старого прокажённого карлика, закорючка рассыпается в пыль, как мумия, почуявшая движение воздуха — лёгкое дуновение слабого сквозняка, который неизвестно через какую щель проник в затхлый погреб пирамиды.
Мумия, трепетно хранившая свою форму, не могла позволить себе затрепетать от ужаса перед вечным заточением: любое, самое незначительное колебание, даже просто вблизи от неё, разрушило бы её форму. Мумия и есть форма, истончившаяся от длительного напряжения — не шевельнись! — почуяла движение воздуха, не выдержала — затрепетала от страха, что сейчас она рассыплется в прах и всё будет кончено. Каким невыносимым было её существование в постоянном напряжении неподвижности, но каким нестерпимым оказался страх перед гибелью! — и мумия затрепетала от этого страха и рассыпалась.
Согнутая в три погибели, похожая на горб прокажённого карлика, закорючка рассыпается, словно потревоженная дыханием сквозняка мумия, остаётся только точка… горстка серого пепла. Если вы курите, вы можете представить, как исчезают, рассыпаются с каждой выкуренной сигаретой вопросительные знаки, оставляя после себя точки. Это не горстка пепла, в которую превратилась очередная истлевшая сигарета, это прах вопросительного знака в пепельнице… Опыт — прах в черепной коробке, когда становится безразлично и хочется просто задремать… Но кому это нужно? Пепельница — это же просто переполненная пепельница на столе! Почему бы просто не подремать в тишине, в темноте… погреба?
Сигарета — это мало, слишком короткий отрезок времени. Она сгорает минут за пять. Кому сколько надо сигарет на один вопрос, чтобы он превратился в ответ, в парадоксальный закон? Кто мерит время сигаретами? Кто мерит вопросы сигаретами? Вампиры мерят вопросы столетиями. С каждым столетием на один вопрос меньше. Простые, насущные, сложные, похожие на паучью сеть — сняты в конце концов…
— Снято!
Ветер гоняет мусор, исписанные страницы сценария по площадке, словно наспех покинутой съёмочной группой, бросившей всё оборудование. Ночь. Булыжная мостовая, тесные каменные лабиринты старого обезлюдевшего города… Одинокая тощая фигура в высоком режиссёрском кресле — сгорбленный человек закрыл лицо руками и с силой массирует лоб, трёт глаза. Его крик ещё долго повторяется эхом, блуждающим в паутине узких переулков, где-то протяжно завыли волк и собака…
— Это невозможно экранизировать! Как это экранизировать? Здесь нет действия!
Немолодой мужчина с тёмными кругами под глазами и недельной щетиной потрясает пачкой страниц сценария, нервно ходит туда-сюда внутри потрепанного тесного фургона, затем швыряет их куда-то в сторону, берёт со столика флакон, насыпает из него таблеток в ладонь, закидывает в рот, запивает остывшим кофе из давно не мытой чашки.
— Это не имеет значения. Действие — лишь невроз ускользания времени, а нам не нужно его ловить. Главное — выстроить правильно кадр, создать удушающую гипнотическую атмосферу. Этот фильм должен выпить всю жизнь из зрителя. Этот фильм — наша последняя надежда…
Серебристый поднос на столике в окружении флаконов и пачек с таблетками, сигаретных мятых пачек. На подносе череп с остатками высохшей плоти, чуть прикрытый потёртой бархатной тканью. Мужчина склоняется к черепу, кричит:
— Это моя последняя надежда! Понимаешь? Моя! Я должен снять этот фильм, это должна быть бомба!
Флэшбэк. Сепия. Имитация старой плёнки.
— Что?
Два молодых длинноволосых парня с пирсингом на лицах (похожи на готов, только не столь экстравагантно одеты) не могут поверить своим ушам. Стоят, мнутся. Один нервно теребит металлический шип под нижней губой.
— И пирсинг придётся снять. Я делаю традиционный хоррор, а не всякий современный шлак вроде «Потёмок». Астенические юноши со взором горящим и всякие панки в кадре не нужны! — говорит режиссёр, небритый измождённый мужчина, на вид ему явно за сорок, а то и за пятьдесят. Его шею пересекает старый уродливый шрам.
Режиссёр сидит за шатким широким столом, на котором стопки страниц с распечатанными и рукописными текстами, книги по оккультизму, по истории кино, несколько глубоких переполненных пепельниц, чашек с засохшей кофейной гущей, блистеры и флаконы с таблетками от кашля и сильным обезболивающим.
Интерьер скудно обставленной комнаты. Единственное окно занавешено плотной шторой, небрежно повешенной на проволочном карнизе. По краям шторы пробивается яркий солнечный свет, в его лучах густо клубятся пыль и сигаретный дым…
Вампиры не знают ада, не знают рая, не знают… Они не знают, не верят, не задаются вопросами. Чем дольше живут на этом свете, тем меньше у них вопросов. Вампиры не живут, они — est. А вопросов нет. Нет и ответов… Растворяются в пустоте времени…
В конце вопроса, в конце столетия — вопросительный знак исчезает, превращается в точку. Согнутая в три погибели, похожая на горб старого прокажённого карлика, закорючка рассыпается в пыль, как мумия, почуявшая движение воздуха — лёгкое дуновение слабого сквозняка, который неизвестно через какую щель проник в затхлый погреб пирамиды.
Мумия, трепетно хранившая свою форму, не могла позволить себе затрепетать от ужаса перед вечным заточением: любое, самое незначительное колебание, даже просто вблизи от неё, разрушило бы её форму. Мумия и есть форма, истончившаяся от длительного напряжения — не шевельнись! — почуяла движение воздуха, не выдержала — затрепетала от страха, что сейчас она рассыплется в прах и всё будет кончено. Каким невыносимым было её существование в постоянном напряжении неподвижности, но каким нестерпимым оказался страх перед гибелью! — и мумия затрепетала от этого страха и рассыпалась.
Согнутая в три погибели, похожая на горб прокажённого карлика, закорючка рассыпается, словно потревоженная дыханием сквозняка мумия, остаётся только точка… горстка серого пепла. Если вы курите, вы можете представить, как исчезают, рассыпаются с каждой выкуренной сигаретой вопросительные знаки, оставляя после себя точки. Это не горстка пепла, в которую превратилась очередная истлевшая сигарета, это прах вопросительного знака в пепельнице… Опыт — прах в черепной коробке, когда становится безразлично и хочется просто задремать… Но кому это нужно? Пепельница — это же просто переполненная пепельница на столе! Почему бы просто не подремать в тишине, в темноте… погреба?
Сигарета — это мало, слишком короткий отрезок времени. Она сгорает минут за пять. Кому сколько надо сигарет на один вопрос, чтобы он превратился в ответ, в парадоксальный закон? Кто мерит время сигаретами? Кто мерит вопросы сигаретами? Вампиры мерят вопросы столетиями. С каждым столетием на один вопрос меньше. Простые, насущные, сложные, похожие на паучью сеть — сняты в конце концов…
— Снято!
Ветер гоняет мусор, исписанные страницы сценария по площадке, словно наспех покинутой съёмочной группой, бросившей всё оборудование. Ночь. Булыжная мостовая, тесные каменные лабиринты старого обезлюдевшего города… Одинокая тощая фигура в высоком режиссёрском кресле — сгорбленный человек закрыл лицо руками и с силой массирует лоб, трёт глаза. Его крик ещё долго повторяется эхом, блуждающим в паутине узких переулков, где-то протяжно завыли волк и собака…
— Это невозможно экранизировать! Как это экранизировать? Здесь нет действия!
Немолодой мужчина с тёмными кругами под глазами и недельной щетиной потрясает пачкой страниц сценария, нервно ходит туда-сюда внутри потрепанного тесного фургона, затем швыряет их куда-то в сторону, берёт со столика флакон, насыпает из него таблеток в ладонь, закидывает в рот, запивает остывшим кофе из давно не мытой чашки.
— Это не имеет значения. Действие — лишь невроз ускользания времени, а нам не нужно его ловить. Главное — выстроить правильно кадр, создать удушающую гипнотическую атмосферу. Этот фильм должен выпить всю жизнь из зрителя. Этот фильм — наша последняя надежда…
Серебристый поднос на столике в окружении флаконов и пачек с таблетками, сигаретных мятых пачек. На подносе череп с остатками высохшей плоти, чуть прикрытый потёртой бархатной тканью. Мужчина склоняется к черепу, кричит:
— Это моя последняя надежда! Понимаешь? Моя! Я должен снять этот фильм, это должна быть бомба!
Страница 1 из 7
