«… кинематограф — эта хрупкая печатная машина жизни…». Марсель Л'Эрбье...
Добавить в моё избранное
22 мин, 29 сек 5421
Бомба, которая взорвётся во времени! Чтобы взрывная волна пронеслась сквозь столетия… вперёд! И даже назад!
— Я помогу тебе вернуть золотые времена. Просто посади меня на свои плечи!
— Я подумаю над этим, — говорит мужчина, прикрывает череп тканью и выходит из фургона.
Флэшбэк. Сепия. Имитация старой плёнки.
Макс и Борис, два молодых парня в тёмных костюмах, которые смотрятся на них чуждо, словно они первый раз надели такую одежду, поднимаются по лестнице старого дома. Длинные волосы парней забраны в хвост, лица украшает пирсинг, на запястьях браслеты из кожи и металла. Макс и Борис похожи на готов, которые облачились в деловые костюмы по особому случаю.
— Короче, этот мужик завёрнут на вампирской теме, — говорит парень, которого зовут Макс. — Это наша тема, братан! Мы должны получить эти роли!
— Чёрта с два он нас возьмёт… Нас и в эпизоды брать не хотят. Надо было хоть пирсинг снять. — Парень по имени Борис неуверенно щупает металлический шип под нижней губой.
— Да, нормально! Я ж говорю — наш человек, в теме! И шансы у нас нормальные. С ним больше никто работать не хочет. Говорят, что он извращенец…
— Извращенец? То есть он нас может… — Борис останавливается и смотрит возмущённо на Макса.
Макс тоже останавливается, оборачивается на приятеля, начинает смеяться.
— Да нет, не в том смысле. Он любит женское бельё носить… просто. Ну, то есть так говорят.
— А чего он живёт в такой трущобе? У него хоть бюджет есть? — спрашивает Борис.
— А это уже вторая причина. Гонорары у него мизерные. И это главное, почему у него никто сниматься не хочет. Но сам подумай: нас и так не приглашают никуда, нам бы лишь засветиться нормально. Вдруг выгорит! Вдруг этот мужик реальный шедевр снимет? Я ж говорю, он одержимый. — Макс толкает приятеля в бок. — Ты только подумай, какие это нам перспективы откроет! Тогда уже и роли нормальные пойдут, и бабки!
— Угу. Или шлак снимет. «План 9 из космоса»… Нормальные фильмы на коленке не делаются… Минутку! Любит женское бельё, говоришь, носить? — Ага. А что? Вуд — культовый режиссёр! — Макс понимает, куда клонит Борис.
— Только поздно он культовым стал. Если это опять та же история, нам при жизни ни ролей, ни бабок не светит.
— При жизни… — повторяет загадочно Макс и громко смеётся.
Он оставил на память свои сигареты… Ушёл в ночь, в дождь, растворился, потерялся… Шёл по лужам, по отражённой в воде лунной дорожке, даже не нарушая её зыбкую форму шагами, словно сам невесомый, бесплотный, словно шёл по воде, как по стеклу… Фонари не горели почти, может, один-два-три слабо, несмело мерцали так высоко над мостовой, что их свет рассеивался, становился облачком золотистой пыльцы, ничего толком не освещая, и был бесполезен для путника, и перхотью падал, но локоны оставались чёрными, как смола, — на них играли блики лунного света… Фотография была, наверное, ещё не изобретена, да никому бы и в голову не пришло его фотографировать — этого парня с гривой чёрных волос — при таком плохом освещении, да ещё и в дождь, что никакая вспышка не возьмёт — его, одинокого путника. Образ исчезает, образ растворяется в сизой мороси в лабиринте глухих каменных переулков…
Шёл он, понурив голову, но не потому, что не мог расправить плечи, а просто незачем, не перед кем быть крутым, классным, показывать косую сажень в плечах, не перед кем быть… Вампиры не живут, они просто est. Не-диалогичный разговор — повеление, приказание, волеизъявление… констатация [limit]. Приговор и приз: ты отпечатан на серебряной амальгаме времени. В ответ — хрип простуженных лёгких, густой кашель, жирная рыжая мокрота упала на сырой чёрный тротуар — тротуар скользкий, мокрота плюхнулась, шлёпнулась, потекла, разошлась кляксой — какая мерзость, какая безвкусица, просто треш — вопиющее издевательство над готической эстетикой! — совершенно не в тему, вырезать это из кадра, немедленно! — срочно нужна цифровая обработка.
— И чтобы больше никаких ляпов! — кричит режиссёр. — Нечего здесь харкать, бросать окурки, стаканчики и сигаретные пачки! Все, кто не задействован в сцене, прочь с площадки! Это же начало девятнадцатого века! Чёрт, всё усеяно сигаретными фильтрами…
— Ладно, шеф, не горячитесь, сейчас всё уберут…
— Ишь разорался! Тоже мне Нил Джордан…
— Рабочие! Где рабочие! Подготовьте площадку к дублю!
Разнорабочие в сторонке курят, язвят в адрес истеричного режиссёра в несвежем кашемировом свитере. Всё заволакивает сигаретный дым. Кто-то тушит окурок о правый верхний угол кадра, ожог разрастается пузырящимися лопающимися волдырями, пожирая изображение.
Шёл он, понурив голову, мог расправить плечи, но ему было наплевать. Вампиры не живут, они просто есть, как зубастая (сырое тесто) луна в небе, закат — сырое мясо. Не-диалогичный разговор — повеление…
— Я помогу тебе вернуть золотые времена. Просто посади меня на свои плечи!
— Я подумаю над этим, — говорит мужчина, прикрывает череп тканью и выходит из фургона.
Флэшбэк. Сепия. Имитация старой плёнки.
Макс и Борис, два молодых парня в тёмных костюмах, которые смотрятся на них чуждо, словно они первый раз надели такую одежду, поднимаются по лестнице старого дома. Длинные волосы парней забраны в хвост, лица украшает пирсинг, на запястьях браслеты из кожи и металла. Макс и Борис похожи на готов, которые облачились в деловые костюмы по особому случаю.
— Короче, этот мужик завёрнут на вампирской теме, — говорит парень, которого зовут Макс. — Это наша тема, братан! Мы должны получить эти роли!
— Чёрта с два он нас возьмёт… Нас и в эпизоды брать не хотят. Надо было хоть пирсинг снять. — Парень по имени Борис неуверенно щупает металлический шип под нижней губой.
— Да, нормально! Я ж говорю — наш человек, в теме! И шансы у нас нормальные. С ним больше никто работать не хочет. Говорят, что он извращенец…
— Извращенец? То есть он нас может… — Борис останавливается и смотрит возмущённо на Макса.
Макс тоже останавливается, оборачивается на приятеля, начинает смеяться.
— Да нет, не в том смысле. Он любит женское бельё носить… просто. Ну, то есть так говорят.
— А чего он живёт в такой трущобе? У него хоть бюджет есть? — спрашивает Борис.
— А это уже вторая причина. Гонорары у него мизерные. И это главное, почему у него никто сниматься не хочет. Но сам подумай: нас и так не приглашают никуда, нам бы лишь засветиться нормально. Вдруг выгорит! Вдруг этот мужик реальный шедевр снимет? Я ж говорю, он одержимый. — Макс толкает приятеля в бок. — Ты только подумай, какие это нам перспективы откроет! Тогда уже и роли нормальные пойдут, и бабки!
— Угу. Или шлак снимет. «План 9 из космоса»… Нормальные фильмы на коленке не делаются… Минутку! Любит женское бельё, говоришь, носить? — Ага. А что? Вуд — культовый режиссёр! — Макс понимает, куда клонит Борис.
— Только поздно он культовым стал. Если это опять та же история, нам при жизни ни ролей, ни бабок не светит.
— При жизни… — повторяет загадочно Макс и громко смеётся.
Он оставил на память свои сигареты… Ушёл в ночь, в дождь, растворился, потерялся… Шёл по лужам, по отражённой в воде лунной дорожке, даже не нарушая её зыбкую форму шагами, словно сам невесомый, бесплотный, словно шёл по воде, как по стеклу… Фонари не горели почти, может, один-два-три слабо, несмело мерцали так высоко над мостовой, что их свет рассеивался, становился облачком золотистой пыльцы, ничего толком не освещая, и был бесполезен для путника, и перхотью падал, но локоны оставались чёрными, как смола, — на них играли блики лунного света… Фотография была, наверное, ещё не изобретена, да никому бы и в голову не пришло его фотографировать — этого парня с гривой чёрных волос — при таком плохом освещении, да ещё и в дождь, что никакая вспышка не возьмёт — его, одинокого путника. Образ исчезает, образ растворяется в сизой мороси в лабиринте глухих каменных переулков…
Шёл он, понурив голову, но не потому, что не мог расправить плечи, а просто незачем, не перед кем быть крутым, классным, показывать косую сажень в плечах, не перед кем быть… Вампиры не живут, они просто est. Не-диалогичный разговор — повеление, приказание, волеизъявление… констатация [limit]. Приговор и приз: ты отпечатан на серебряной амальгаме времени. В ответ — хрип простуженных лёгких, густой кашель, жирная рыжая мокрота упала на сырой чёрный тротуар — тротуар скользкий, мокрота плюхнулась, шлёпнулась, потекла, разошлась кляксой — какая мерзость, какая безвкусица, просто треш — вопиющее издевательство над готической эстетикой! — совершенно не в тему, вырезать это из кадра, немедленно! — срочно нужна цифровая обработка.
— И чтобы больше никаких ляпов! — кричит режиссёр. — Нечего здесь харкать, бросать окурки, стаканчики и сигаретные пачки! Все, кто не задействован в сцене, прочь с площадки! Это же начало девятнадцатого века! Чёрт, всё усеяно сигаретными фильтрами…
— Ладно, шеф, не горячитесь, сейчас всё уберут…
— Ишь разорался! Тоже мне Нил Джордан…
— Рабочие! Где рабочие! Подготовьте площадку к дублю!
Разнорабочие в сторонке курят, язвят в адрес истеричного режиссёра в несвежем кашемировом свитере. Всё заволакивает сигаретный дым. Кто-то тушит окурок о правый верхний угол кадра, ожог разрастается пузырящимися лопающимися волдырями, пожирая изображение.
Шёл он, понурив голову, мог расправить плечи, но ему было наплевать. Вампиры не живут, они просто есть, как зубастая (сырое тесто) луна в небе, закат — сырое мясо. Не-диалогичный разговор — повеление…
Страница 2 из 7
