«… кинематограф — эта хрупкая печатная машина жизни…». Марсель Л'Эрбье...
Добавить в моё избранное
22 мин, 29 сек 5422
констатация как предел холода неотвратимости, неумолимости, существование, к которому нет никакого желания, но гибель страшна! — между Сциллой и Харибдой: и жить не умеет, и сдохнуть не может. А в ответ лишь хрип, сопение, презрительный плевок сквозь зубы, мотнул головой, гривой волос: «А мне наплевать, кто там и что приказал, кто играет или думает, что играет обстоятельствами! Жизнь играет в вас, но уже не в меня… больше не в меня! И мне плевать на все обстоятельства! Плевать на то, что стало и что из этого следует, или последует, по мнению того, кто думает, планирует… Мне уже наплевать на причины и на истоки причин. Ведь я теперь — легче воды! Всё застыло, сложилось в кристалл. В ячейках его решётки — всё как есть, и это единственное, что имеет значение! Пепельница — это просто пепельница, прах к праху…».
Куда можно уйти по отражённой в лужах лунной дорожке? Только туда, где нет отражений, в мир на границе яви и вымысла, где предмет и представление о предмете имеют равную значимость и не имеют никакого значения [limit → 0]. Так что, я думаю, он попал туда, — мой друг, ушедший тёмной, дождливой ночью прочь. Я сохранил его сигареты.
Вампиры не знают ада, не знают рая, не знают… и не верят, что можно знать. Столетия за столетиями вопросы снимались и превращались в голые факты. В фактах нет никакого тайного смысла, они похожи на булыжники мостовой, по которой он уходил той ночью — он просто шёл по ним, не обращая на них внимания. А если бы обратил, разве булыжники стали бы другими, разве факты изменились бы? Нет.
— Всё, снято! Переходим к съёмкам на набережной.
— Шеф, тут этот… — Горбатый помощник нерешительно стоит в сторонке, теребит волосатую бородавку на подбородке.
— Кто? — Ну, актёр этот, который играет второго…
— Что с ним? — Кажется, заболел. Лихорадит его конкретно, бледный весь. Может, ему скорую? — Дайте ему… — режиссёр роется в своей личной походной аптечке, — тут есть у меня кое-что. — Достаёт пару ампул. — Это и мёртвого поднимет! Отснимем сцену, а потом хоть скорую, хоть кол осиновый в него забейте на всякий случай…
Он пришёл к мутным водам Ахеронта. Перевозчика на месте не оказалось. Значит, его и не будет, потому что он либо есть (всегда, здесь и сейчас, на берегу), либо его нет вообще (никогда и нигде), — так рассудил…
Мутные воды Ахеронта и больше ничего. В них тонет сущее — всё, что доступно для восприятия, — безразлично, насколько оно реально. Дальше, за рекой, ничего не было, здесь находился предел его фантазии, а другие версии его не устраивали [limit = 0]. Вдоль берега кое-где бродили «невидные». По каким причинам они тоже не встретили Перевозчика — неизвестно (может, по тем же?). В любом случае возвращаться в начало и начинать заново не хотелось. Другие версии не гарантируют успеха или хотя бы удовлетворения. Перебирать их можно вечно, а возвращаться к пройденному — дурная привычка. Только раки пятятся назад — так рассудил…
(Волк и собака завыли на луну. Раки, пятясь, выползают из реки, заполняют всю набережную. Он стоит посреди груды больших влажно-серых копошащихся раков. Вдалеке за рекой он различает в тумане проявляющиеся контуры двух сторожевых башен. Кадр застывает, превращается в старый дагерротип на серебряно-ртутной амальгаме. Дагерротипная карточка у него в руке. Он рассматривает её какое-то время, затем выбрасывает. Голая набережная в ночном тумане… )
Перевозчика на месте не оказалось, и он бесцельно побрёл вдоль берега, так же, как остальные «невидные». Чертовски хотелось курить…
— Чертовски хочется курить, — бурчит режиссёр, отвлекаясь от просмотра отснятого материала, и хлопает себя по карманам. Из кармана выпадает старый дагерротипный снимок. Режиссёр его поднимает, но не успевает рассмотреть, его отвлекает горбун-помощник. Он услужливо спрашивает:
— Оставили сигареты в фургоне, шеф? Мне сбегать? — Нет, Игорь, я лучше сам схожу.
Внезапно режиссёр о чём-то задумывается, внимательно смотрит на горбуна и спрашивает:
— А тебя правда Игорь зовут?
Происходит короткое замыкание, осветительное оборудование на площадке взрывается, фонтанирует искрами. Свет гаснет.
Флэшбэк. Имитация скудно обставленной комнаты. Сепия старой плёнки. Интерьер. Клубятся пыль и сигаретный дым. Нервный измождённый мужчина в кашемировом свитере за обшарпанным шатким столом. Застарелый шрам. Всё ещё курит одну за одной сигареты. Шею мужчины пересекает проволочная петля карниза, пепельниц, грязных чашек, пустых блистеров из-под таблеток от кашля и обезболивающего. Петля старого времени резко затягивается, голова мужчины падает на стол и останавливается, вращая глазами. Кровь заливает ворох версий отпечатанных и со множеством правок рукописных страниц…
Макс и Борис — начинающие актёры, жаждущие славы — стоят в ожидании. Борис нервно теребит металлический шип под губой. Голова, заметив это, булькающим голосом говорит:
— Для съёмок пирсинг придётся снять…
Куда можно уйти по отражённой в лужах лунной дорожке? Только туда, где нет отражений, в мир на границе яви и вымысла, где предмет и представление о предмете имеют равную значимость и не имеют никакого значения [limit → 0]. Так что, я думаю, он попал туда, — мой друг, ушедший тёмной, дождливой ночью прочь. Я сохранил его сигареты.
Вампиры не знают ада, не знают рая, не знают… и не верят, что можно знать. Столетия за столетиями вопросы снимались и превращались в голые факты. В фактах нет никакого тайного смысла, они похожи на булыжники мостовой, по которой он уходил той ночью — он просто шёл по ним, не обращая на них внимания. А если бы обратил, разве булыжники стали бы другими, разве факты изменились бы? Нет.
— Всё, снято! Переходим к съёмкам на набережной.
— Шеф, тут этот… — Горбатый помощник нерешительно стоит в сторонке, теребит волосатую бородавку на подбородке.
— Кто? — Ну, актёр этот, который играет второго…
— Что с ним? — Кажется, заболел. Лихорадит его конкретно, бледный весь. Может, ему скорую? — Дайте ему… — режиссёр роется в своей личной походной аптечке, — тут есть у меня кое-что. — Достаёт пару ампул. — Это и мёртвого поднимет! Отснимем сцену, а потом хоть скорую, хоть кол осиновый в него забейте на всякий случай…
Он пришёл к мутным водам Ахеронта. Перевозчика на месте не оказалось. Значит, его и не будет, потому что он либо есть (всегда, здесь и сейчас, на берегу), либо его нет вообще (никогда и нигде), — так рассудил…
Мутные воды Ахеронта и больше ничего. В них тонет сущее — всё, что доступно для восприятия, — безразлично, насколько оно реально. Дальше, за рекой, ничего не было, здесь находился предел его фантазии, а другие версии его не устраивали [limit = 0]. Вдоль берега кое-где бродили «невидные». По каким причинам они тоже не встретили Перевозчика — неизвестно (может, по тем же?). В любом случае возвращаться в начало и начинать заново не хотелось. Другие версии не гарантируют успеха или хотя бы удовлетворения. Перебирать их можно вечно, а возвращаться к пройденному — дурная привычка. Только раки пятятся назад — так рассудил…
(Волк и собака завыли на луну. Раки, пятясь, выползают из реки, заполняют всю набережную. Он стоит посреди груды больших влажно-серых копошащихся раков. Вдалеке за рекой он различает в тумане проявляющиеся контуры двух сторожевых башен. Кадр застывает, превращается в старый дагерротип на серебряно-ртутной амальгаме. Дагерротипная карточка у него в руке. Он рассматривает её какое-то время, затем выбрасывает. Голая набережная в ночном тумане… )
Перевозчика на месте не оказалось, и он бесцельно побрёл вдоль берега, так же, как остальные «невидные». Чертовски хотелось курить…
— Чертовски хочется курить, — бурчит режиссёр, отвлекаясь от просмотра отснятого материала, и хлопает себя по карманам. Из кармана выпадает старый дагерротипный снимок. Режиссёр его поднимает, но не успевает рассмотреть, его отвлекает горбун-помощник. Он услужливо спрашивает:
— Оставили сигареты в фургоне, шеф? Мне сбегать? — Нет, Игорь, я лучше сам схожу.
Внезапно режиссёр о чём-то задумывается, внимательно смотрит на горбуна и спрашивает:
— А тебя правда Игорь зовут?
Происходит короткое замыкание, осветительное оборудование на площадке взрывается, фонтанирует искрами. Свет гаснет.
Флэшбэк. Имитация скудно обставленной комнаты. Сепия старой плёнки. Интерьер. Клубятся пыль и сигаретный дым. Нервный измождённый мужчина в кашемировом свитере за обшарпанным шатким столом. Застарелый шрам. Всё ещё курит одну за одной сигареты. Шею мужчины пересекает проволочная петля карниза, пепельниц, грязных чашек, пустых блистеров из-под таблеток от кашля и обезболивающего. Петля старого времени резко затягивается, голова мужчины падает на стол и останавливается, вращая глазами. Кровь заливает ворох версий отпечатанных и со множеством правок рукописных страниц…
Макс и Борис — начинающие актёры, жаждущие славы — стоят в ожидании. Борис нервно теребит металлический шип под губой. Голова, заметив это, булькающим голосом говорит:
— Для съёмок пирсинг придётся снять…
Страница 3 из 7
