«… кинематограф — эта хрупкая печатная машина жизни…». Марсель Л'Эрбье...
Добавить в моё избранное
22 мин, 29 сек 5423
У меня традиционный стиль, никаких постмодернистских ревизий и всяких крашеных панков. Это у вас натуральный цвет волос? — Конечно! — с гордостью отвечает Макс, проводя рукой по своим великолепным чёрным волосам. У Бориса такие же волосы.
— И пирсинг снимем.
— И ещё кое-что… У меня будет просьба… Вы должны… Если вам эти роли… Без этого ничего…
Борис краснеет, хмурится, бросает взгляды на Макса: «Ну вот! Я так и знал…» Макс напряжённо спрашивает:
— Какая просьба? — Принесите мне голову Фридриха Мурнау!
Безголовое тело за столом начинает возбуждённо махать руками, хлопать в ладоши, испускать фонтанчики крови. Сепия краснеет.
Неспешная прогулка вдоль набережной. Две полных луны казались крупнее обычного и прекрасно освещали ночь. Их тоже было двое — джентльмен и леди, он вёл её под руку. Ей особенно нравилась нижняя луна, которая дрожала в водной ряби, — такая слабая, трепещущая. Луна, которая была сверху, тоже была восхитительна, но казалась ей величавой, холодной и отстранённой, и немного её пугала. Если бы девушку попросили сравнить себя и своего спутника с этими двумя лунами, она сказала бы, что трепещущая луна — это она сама, а луна, которая сверху, это её спутник — такой же величественно спокойный, немного пугающий и…
— Стоп! Не пойдёт. Слишком много секса. Причём — девичий вариант. Надо жёстче! Мы же здесь классическую готику снимаем, а не сопливую драму широко распахнутых глаз и трепетных длинных ресниц! Поменьше камеру на девушку и побольше общих планов. Давайте ещё дубль!
Режиссёр отдаёт распоряжения. Он держит в руках свою голову на серебристом подносе. Влажный тёмно-красный кашемировый свитер печально обвис на худых угловатых плечах.
— Свет! — произносит голова, и её глаза начинают испускать лучи света, они проецируют следующую сцену. Пространство съёмочной площадки превращается в голографический экран.
Ночь. Идеально круглая луна — словно оскалившись, словно бы с какой-то злостью и отвращением, — освещает набережную бледным светом флуоресцентной лампы. Отражение луны в воде такое, что кажется, будто сквозь водную рябь из замогильного мира смотрит мёртвая луна, если представить, что луна может умереть, как человек, и может, как человек, быть похороненной.
Вдоль набережной неторопливо идут двое — он и она. Он ведёт её под руку, и со стороны кажется, что они гуляют. Разговаривают они мало: она что-то спросит — он коротко отвечает. Он смотрит прямо перед собой, слегка склонив голову вперёд. За ними на почтительном расстоянии, чтобы не слышать их разговора, следуют «невидные». Кроме того, сохранение надлежащей дистанции — это не просто соблюдение правил вежливости, это признание первенства: первым ест тот, кто привёл добычу.
Он и она останавливаются и поворачиваются лицом друг к другу. Она кладёт ему руки на плечи и заглядывает в глаза. Он придерживает её за локти. Он смотрит в её глаза.
(Общий план с низким углом. Девушка стоит спиной к камере.)
Они молча смотрят друг на друга. Она ждёт, когда между ними возникнет «химия» — особое чувство, условный сигнал. Появляются«невидные». Теперь она может их видеть. Заметив «невидных» она удивлённо оглядывается. Постепенно удивление и непонимание на её лице сменяются выражением испуга, а потом — откровенного страха.«Невидные» начинают приближаться. Она последний раз заглядывает ему в глаза. (В них светятся кадры старого чёрно-белого фильма.) Его лицо выражает полное спокойствие. Её глаза широко распахнуты…
— Не химия, детка… Зоология! — говорит он и раскрывает пасть.
— Сто-о-оп! — орёт режиссёр. — Что за отсебятина! Какая, к дьяволу, «химия» какая«детка»! Это же полный анахронизм! В мои времена так не говорили, в мои времена за такое голову отрывали!
— Потом это вырежем, — предлагает оператор. — А так нормально…
Режиссёр чешет шрам на шее, крутит головой туда-сюда, словно проверяя, крепко ли она держится на плечах. Потом смотрит на оператора ненавидящим взглядом воспалённых до красноты глаз.
— Нам надо кое-что обсудить.
Режиссёр уводит оператора в свой фургон. Заходя в него, оператор морщится и спрашивает:
— Чем у вас так воняет?
Дверь за оператором захлопывается. Хлопает «хлопушка». Новый дубль.
Набережная. Тот же экстерьер.
По набережной плывёт густой туман. Два джентльмена молча стоят друг против друга. Первый улыбается, второй выглядит озадаченным, похоже, что он не понимает, что происходит. Они оба — «невидные». Их окружают остальные «невидные» — просто стоят и смотрят. Второй джентльмен оглядывается на«невидных» потом опять смотрит на первого джентльмена.
Какое-то неясное воспоминание: «Неужели это он!».
Джентльмен №2 начинает улыбаться джентльмену №1. №1 понимает, что №2 наконец узнал его, и улыбается ещё шире. Губы обоих вампиров ярко-алые на фоне бледных лиц.
— И пирсинг снимем.
— И ещё кое-что… У меня будет просьба… Вы должны… Если вам эти роли… Без этого ничего…
Борис краснеет, хмурится, бросает взгляды на Макса: «Ну вот! Я так и знал…» Макс напряжённо спрашивает:
— Какая просьба? — Принесите мне голову Фридриха Мурнау!
Безголовое тело за столом начинает возбуждённо махать руками, хлопать в ладоши, испускать фонтанчики крови. Сепия краснеет.
Неспешная прогулка вдоль набережной. Две полных луны казались крупнее обычного и прекрасно освещали ночь. Их тоже было двое — джентльмен и леди, он вёл её под руку. Ей особенно нравилась нижняя луна, которая дрожала в водной ряби, — такая слабая, трепещущая. Луна, которая была сверху, тоже была восхитительна, но казалась ей величавой, холодной и отстранённой, и немного её пугала. Если бы девушку попросили сравнить себя и своего спутника с этими двумя лунами, она сказала бы, что трепещущая луна — это она сама, а луна, которая сверху, это её спутник — такой же величественно спокойный, немного пугающий и…
— Стоп! Не пойдёт. Слишком много секса. Причём — девичий вариант. Надо жёстче! Мы же здесь классическую готику снимаем, а не сопливую драму широко распахнутых глаз и трепетных длинных ресниц! Поменьше камеру на девушку и побольше общих планов. Давайте ещё дубль!
Режиссёр отдаёт распоряжения. Он держит в руках свою голову на серебристом подносе. Влажный тёмно-красный кашемировый свитер печально обвис на худых угловатых плечах.
— Свет! — произносит голова, и её глаза начинают испускать лучи света, они проецируют следующую сцену. Пространство съёмочной площадки превращается в голографический экран.
Ночь. Идеально круглая луна — словно оскалившись, словно бы с какой-то злостью и отвращением, — освещает набережную бледным светом флуоресцентной лампы. Отражение луны в воде такое, что кажется, будто сквозь водную рябь из замогильного мира смотрит мёртвая луна, если представить, что луна может умереть, как человек, и может, как человек, быть похороненной.
Вдоль набережной неторопливо идут двое — он и она. Он ведёт её под руку, и со стороны кажется, что они гуляют. Разговаривают они мало: она что-то спросит — он коротко отвечает. Он смотрит прямо перед собой, слегка склонив голову вперёд. За ними на почтительном расстоянии, чтобы не слышать их разговора, следуют «невидные». Кроме того, сохранение надлежащей дистанции — это не просто соблюдение правил вежливости, это признание первенства: первым ест тот, кто привёл добычу.
Он и она останавливаются и поворачиваются лицом друг к другу. Она кладёт ему руки на плечи и заглядывает в глаза. Он придерживает её за локти. Он смотрит в её глаза.
(Общий план с низким углом. Девушка стоит спиной к камере.)
Они молча смотрят друг на друга. Она ждёт, когда между ними возникнет «химия» — особое чувство, условный сигнал. Появляются«невидные». Теперь она может их видеть. Заметив «невидных» она удивлённо оглядывается. Постепенно удивление и непонимание на её лице сменяются выражением испуга, а потом — откровенного страха.«Невидные» начинают приближаться. Она последний раз заглядывает ему в глаза. (В них светятся кадры старого чёрно-белого фильма.) Его лицо выражает полное спокойствие. Её глаза широко распахнуты…
— Не химия, детка… Зоология! — говорит он и раскрывает пасть.
— Сто-о-оп! — орёт режиссёр. — Что за отсебятина! Какая, к дьяволу, «химия» какая«детка»! Это же полный анахронизм! В мои времена так не говорили, в мои времена за такое голову отрывали!
— Потом это вырежем, — предлагает оператор. — А так нормально…
Режиссёр чешет шрам на шее, крутит головой туда-сюда, словно проверяя, крепко ли она держится на плечах. Потом смотрит на оператора ненавидящим взглядом воспалённых до красноты глаз.
— Нам надо кое-что обсудить.
Режиссёр уводит оператора в свой фургон. Заходя в него, оператор морщится и спрашивает:
— Чем у вас так воняет?
Дверь за оператором захлопывается. Хлопает «хлопушка». Новый дубль.
Набережная. Тот же экстерьер.
По набережной плывёт густой туман. Два джентльмена молча стоят друг против друга. Первый улыбается, второй выглядит озадаченным, похоже, что он не понимает, что происходит. Они оба — «невидные». Их окружают остальные «невидные» — просто стоят и смотрят. Второй джентльмен оглядывается на«невидных» потом опять смотрит на первого джентльмена.
Какое-то неясное воспоминание: «Неужели это он!».
Джентльмен №2 начинает улыбаться джентльмену №1. №1 понимает, что №2 наконец узнал его, и улыбается ещё шире. Губы обоих вампиров ярко-алые на фоне бледных лиц.
Страница 4 из 7
