Он вооружился двумя карабинами, вошел в казарму и стал расстреливать сослуживцев. В своего командира, майора Заико, ефрейтор попал шесть раз. Как установило потом следствие, в числе прочих жертв Гаев одним выстрелом лишил жизни одного и тяжело ранил другого солдата. Не убил он только того, кого больше всего хотел убить.
Добавить в моё избранное
11 мин, 30 сек 1933
Буквально! Москалев, не отыскав свою подругу на станции Титовка, решил вернуться в расположение части. Он пешком преодолел расстояние в один километр и появился возле КПП спустя минут 30–40 после того, как на грузовике подъехали солдаты, бывшие с ним в командировке. То, что Москалев отстал от сослуживцев, спасло ему жизнь.
Примечательно, что старший сержант, проскочив КПП, даже не заметил отсутствие караульных, сбежавших при первых звуках стрельбы. Также Москалев не увидел трупа Юрия Горбунова, лежавшего в нескольких метрах от ворот, и не обратил внимания на тело рядового Дмитриева, который также лежал на открытом месте неподалеку от казармы. Объяснение этому может быть только одно — старший сержант был крепко пьян.
Итак, пьяный Москалев вышагивал от КПП в направлении здания штаба части, не зная, что на него объявлена самая настоящая охота. Гаев же в это самое время размышлял, покачиваясь на крыльце казармы, где бы ему отыскать своего обидчика и увидел, что этот самый обидчик спокойно проходит мимо на удалении в 30–35 м. Гаев до такой степени обрадовался встрече, что даже не стал маскировать свои истинные намерения — вскинув карабин, он открыл огонь в спину Москалева.
Москалев же, сообразив, что стрельба ведется по нему, пустился наутек. Ефрейтор погнался следом, не забывая постреливать на ходу. Всего он выпустил 4 или 5 патронов, но попадания так и не добился. Москалев добежал до здания штаба и запер дверь изнутри. В штабе царила паника — о том, что Гаев похитил карабины и патроны, стало известно от солдат, примчавшихся из караулки, а стрельба возле казармы была слышна без всяких рапортов. Теперь же Москалев прямо сказал, что Гаев направляется в штаб и устроит тут самосуд.
Справедливость его слов подтвердили удары и выстрелы в дверь — это ефрейтор начал ломиться в штаб. Находившиеся в помещении военнослужащие бросились в противоположный конец здания и, быстро открыв окно, выпрыгнули наружу. Москалев, однако, этого делать не стал — он логично предположил, что Гаев станет преследовать его в тундре и если только ефрейтору удастся его ранить, то шансов убежать у старшего сержанта не будет. А потому Москалев поступил хитрее — он спрятался в снарядном ящике, в котором хранились матрас и подушка дежурного по части.
Гаев минут пять ковырялся с закрытой дверью и, наконец, сумел при помощи штыка отодвинуть засов, благодаря чему дверь открылась. Он ворвался в штаб, рассчитывая найти Москалева, однако его ждало разочарование — открытое настежь окно подсказало, что все, находившиеся в здании, благополучно убежали в тундру. Гаев не знал, что именно Москалев никуда убегать не стал, а прячется буквально в пяти метрах от него. В досаде Гаев выстрелил в окно, а потом, действуя по уже отработанной схеме, разбил телефонный аппарат и обрезал провод. После этого он вышел из здания штаба и ушел в неизвестном направлении.
Информация о событиях на станции Титовка быстро дошла до окружного командования. В течение нескольких часов в часть, где бесчинствовал Гаев, стали прибывать маневренные группы, силами которых предполагалось утром 24 ноября приступить к прочесыванию местности. Расположенные в непосредственной близости воинские части, прежде всего, два авиационных полка, были немедленно переведены в режим усиленного несения службы.
Поисковую операцию, однако, разворачивать не пришлось — около 6 часов утра 24 ноября Юрий Гаев явился в общежитие железнодорожных рабочих в пятнадцати километрах от станции Титовка и сообщил, что хотел бы добровольно сдаться милиции. При нем оказался один карабин и 118 патронов, другой карабин, как и ненужный пулемет РПД, он бросил в тундре, где они впоследствии и были найдены.
В результате действий Гаева были убиты 4 военнослужащих, еще 1 ранен. По странному стечению обстоятельств тот человек, который возбудил в Гаеве наибольший антагонизм, остался цел и невредим.
На суде ефрейтор довольно топорно валил вину за случившееся на старшего сержанта Москалева, который и мясо из охраняемого вагона украл, и водку купил, и напоил ею всех подчиненных, и в итоге его, Гаева, еще и избил ни за что ни про что. Кроме того, много времени суд уделил изучению вопроса об умышленности убийства майора Зайко, хотя, вообще-то, не совсем понятно, что тут можно было оспаривать? Трудно представить, как можно неумышленно выстрелить в спину убегающему человеку 6 раз и попасть в спину 5 раз. Рассказывая об убийствах других военнослужащих: Дмитриева, Горбунова, Чухонина, — обвиняемый простодушно подчеркивал, что «зла к ним не испытывал» как будто наличие или отсутствие злобного чувства как-то меняло юридическую оценку факта умышленного группового убийства.
Понятно, что такая тактика самооправданий мало могла помочь обвиняемому, поэтому приговор к высшей мере наказания оказался вполне ожидаем и заслужен. Гаев пытался оспорить приговор и в июле 1971 г. подал кассацию в Военную коллегию Верховного Суда СССР.
Примечательно, что старший сержант, проскочив КПП, даже не заметил отсутствие караульных, сбежавших при первых звуках стрельбы. Также Москалев не увидел трупа Юрия Горбунова, лежавшего в нескольких метрах от ворот, и не обратил внимания на тело рядового Дмитриева, который также лежал на открытом месте неподалеку от казармы. Объяснение этому может быть только одно — старший сержант был крепко пьян.
Итак, пьяный Москалев вышагивал от КПП в направлении здания штаба части, не зная, что на него объявлена самая настоящая охота. Гаев же в это самое время размышлял, покачиваясь на крыльце казармы, где бы ему отыскать своего обидчика и увидел, что этот самый обидчик спокойно проходит мимо на удалении в 30–35 м. Гаев до такой степени обрадовался встрече, что даже не стал маскировать свои истинные намерения — вскинув карабин, он открыл огонь в спину Москалева.
Москалев же, сообразив, что стрельба ведется по нему, пустился наутек. Ефрейтор погнался следом, не забывая постреливать на ходу. Всего он выпустил 4 или 5 патронов, но попадания так и не добился. Москалев добежал до здания штаба и запер дверь изнутри. В штабе царила паника — о том, что Гаев похитил карабины и патроны, стало известно от солдат, примчавшихся из караулки, а стрельба возле казармы была слышна без всяких рапортов. Теперь же Москалев прямо сказал, что Гаев направляется в штаб и устроит тут самосуд.
Справедливость его слов подтвердили удары и выстрелы в дверь — это ефрейтор начал ломиться в штаб. Находившиеся в помещении военнослужащие бросились в противоположный конец здания и, быстро открыв окно, выпрыгнули наружу. Москалев, однако, этого делать не стал — он логично предположил, что Гаев станет преследовать его в тундре и если только ефрейтору удастся его ранить, то шансов убежать у старшего сержанта не будет. А потому Москалев поступил хитрее — он спрятался в снарядном ящике, в котором хранились матрас и подушка дежурного по части.
Гаев минут пять ковырялся с закрытой дверью и, наконец, сумел при помощи штыка отодвинуть засов, благодаря чему дверь открылась. Он ворвался в штаб, рассчитывая найти Москалева, однако его ждало разочарование — открытое настежь окно подсказало, что все, находившиеся в здании, благополучно убежали в тундру. Гаев не знал, что именно Москалев никуда убегать не стал, а прячется буквально в пяти метрах от него. В досаде Гаев выстрелил в окно, а потом, действуя по уже отработанной схеме, разбил телефонный аппарат и обрезал провод. После этого он вышел из здания штаба и ушел в неизвестном направлении.
Информация о событиях на станции Титовка быстро дошла до окружного командования. В течение нескольких часов в часть, где бесчинствовал Гаев, стали прибывать маневренные группы, силами которых предполагалось утром 24 ноября приступить к прочесыванию местности. Расположенные в непосредственной близости воинские части, прежде всего, два авиационных полка, были немедленно переведены в режим усиленного несения службы.
Поисковую операцию, однако, разворачивать не пришлось — около 6 часов утра 24 ноября Юрий Гаев явился в общежитие железнодорожных рабочих в пятнадцати километрах от станции Титовка и сообщил, что хотел бы добровольно сдаться милиции. При нем оказался один карабин и 118 патронов, другой карабин, как и ненужный пулемет РПД, он бросил в тундре, где они впоследствии и были найдены.
В результате действий Гаева были убиты 4 военнослужащих, еще 1 ранен. По странному стечению обстоятельств тот человек, который возбудил в Гаеве наибольший антагонизм, остался цел и невредим.
На суде ефрейтор довольно топорно валил вину за случившееся на старшего сержанта Москалева, который и мясо из охраняемого вагона украл, и водку купил, и напоил ею всех подчиненных, и в итоге его, Гаева, еще и избил ни за что ни про что. Кроме того, много времени суд уделил изучению вопроса об умышленности убийства майора Зайко, хотя, вообще-то, не совсем понятно, что тут можно было оспаривать? Трудно представить, как можно неумышленно выстрелить в спину убегающему человеку 6 раз и попасть в спину 5 раз. Рассказывая об убийствах других военнослужащих: Дмитриева, Горбунова, Чухонина, — обвиняемый простодушно подчеркивал, что «зла к ним не испытывал» как будто наличие или отсутствие злобного чувства как-то меняло юридическую оценку факта умышленного группового убийства.
Понятно, что такая тактика самооправданий мало могла помочь обвиняемому, поэтому приговор к высшей мере наказания оказался вполне ожидаем и заслужен. Гаев пытался оспорить приговор и в июле 1971 г. подал кассацию в Военную коллегию Верховного Суда СССР.
Страница 3 из 4
