На протяжении полутора десятилетий 45-летний неженатый кельтолог и краевед Анатолий Москвин незаметно выкапывал, мумифицировал и превращал в говорящие куклы тела маленьких девочек, захороненные на кладбищах Нижегородской области. Они — вновь наделенные именем, характером, историей — становились персонажами «инсталляции» в которую погружалась и жизнь нашего героя.
Добавить в моё избранное
7 мин, 47 сек 16486
У кукол был свой «отряд» с«лидером» и«антилидером» песни, внутренняя иерархия и собственный язык — структура инсталляции имитировала психологию детского коллектива. Для создания своих моделей владеющий 13 языками кельтолог изучил практиковавшиеся средневековыми якутами и древними кельтами техники бальзамирования и русскую традицию изготовления кукол (ей он посвятил научную статью в соавторстве с Д. В. Карабельниковым в«Нижегородском краеведческом сборнике»).
Отбор тел девочек Москвин также производил по специально разработанным правилам. Сначала некромант спал на могиле усопшей — и лишь если она являлась к нему во сне, то признавалась достойным объектом для «оживления».
Незаметно выкопанную девочку Москвин высушивал при помощи соды и соли. Он наряжал ее в кукольные одежды, приделывал голову игрушки, в которой зачастую просверливал дырочки для глаз.
Кроме того, в куклы были вставлены музыкальные устройства, например, одна из них при прикосновении говорила: «Мишка очень любит мед».
Если с уже созданной мумией «магический контакт» терялся, то Москвин хоронил ее снова на прежнем месте. Все свои действия он объяснял как часть эксперимента, посвященного общению с мертвыми и их оживлению.
Что это — искусство, магический ритуал, эксперимент или же просто безумие? С какими историческими и культурными практиками связана жизнь Москвина?
Рассказ об этом можно начать с обряда «свадьбы мертвых детей» сохранившегося до наших дней у некоторых общин немцев Сибири и распространенного на протяжении XVI–XIX столетий во многих землях Германии.
В современных версиях Totenhochzeit — «венчания мертвых» — мужчину или женщину, умерших и не успевших вступить в брак (вследствие возраста или же по любым иным причинам), хоронят облаченными в свадебную одежду, а во время погребального обряда воспроизводятся некоторые фрагменты ритуала венчания.
Например, звучит свадебная песня, как правило печальная по содержанию. В более архаических версиях у умершего появляется и символический супруг.
Возможно, Анатолий Москвин в подростковом возрасте стал как раз таким символическим мужем. Вот как он описывал свое участие в обряде.
«4 марта 1979 года наша школа № 184 занималась сбором макулатуры. Мы ходили по подъездам, звонили во все двери и требовали старых бумаг для третьего звена. Около одного из подъездов стояла крышка гроба: накануне нам уже сказали, что в соседней школе погибла девочка.»
Произошло это так. 11-летняя Наташа Петрова принимала ванну, и в этот момент отключили свет. Отец девочки, Анатолий, погиб еще в 1971 году, так что в квартире не было мужской руки, и женщины пользовались допотопной переноской. Вскоре напряжение опять подали. Выходя из ванной, Наташа концом мокрого полотенца задела оголенный провод и мгновенно скончалась от разряда.
… Выйдя из подъезда с кипами макулатуры, мы попали прямо на вынос. Видимо, мать Наташи была членом какой-то секты. Начать с того, что на похоронах не было никого из одноклассников, зато пришло несколько десятков женщин и мужчин в черных одеждах. Все они держали горящие свечки и что-то заунывно пели не по-русски.
Чувствуя, что совершили преступление — а мы украли чужую макулатуру, — мы постарались улепетнуть со страшного места. Заметив нас, за нами в погоню бросилось несколько мужиков. Вскоре меня схватили за плечо. Меня, трясущегося от страха, подвели к черному сборищу. Пение прекратилось.
Заплаканная женщина — видимо, мать покойной — подала мне крупное венгерское яблоко и поцеловала в лоб. Она подвела меня к гробу и, пообещав много конфет, апельсинов и денег, велела целовать покойницу.
Я залился слезами, умолял отпустить, но сектантки настаивали. Все снова запели молитвы на непонятном мне языке, а кто-то взрослый с силой пригнул мою голову к восковому лбу девочки в кружевном чепчике. Мне не оставалось ничего другого, как поцеловать куда приказано.
Так я сделал раз, другой и третий, меня ободрили и велели повторять за начетчицей длинное заклинание на старорусском языке. Несколько выражений из него намертво врезались в мою память: «Я могла дочь породить, я могу от всех бед пособить».
Когда заговор закончился, мне велели взять свечку и покапать воском на грудь Наташиного синего, с красной оторочкой платьица. Затем мне подали два стертых медных кольца, велели одно насадить мертвой невесте на палец, другое надели на палец мне. Не выпуская моей руки, они двинулись к автобусу. Мы отправились на кладбище. По дороге женщина взяла с меня честное пионерское слово никому, по крайней мере сорок дней, не рассказывать об этом происшествии.
Первый ком глины бросила мать, второй поручили бросить мне. Потом нас привезли к тому же подъезду, и мне вернули портфель, в который насовали каких-то платков и тряпок. Мне насыпали полные карманы, вручили авоську фруктов и дали бумажку в десять рублей. Я за первым же поворотом выкинул колечко и платки в снег.
Отбор тел девочек Москвин также производил по специально разработанным правилам. Сначала некромант спал на могиле усопшей — и лишь если она являлась к нему во сне, то признавалась достойным объектом для «оживления».
Незаметно выкопанную девочку Москвин высушивал при помощи соды и соли. Он наряжал ее в кукольные одежды, приделывал голову игрушки, в которой зачастую просверливал дырочки для глаз.
Кроме того, в куклы были вставлены музыкальные устройства, например, одна из них при прикосновении говорила: «Мишка очень любит мед».
Если с уже созданной мумией «магический контакт» терялся, то Москвин хоронил ее снова на прежнем месте. Все свои действия он объяснял как часть эксперимента, посвященного общению с мертвыми и их оживлению.
Что это — искусство, магический ритуал, эксперимент или же просто безумие? С какими историческими и культурными практиками связана жизнь Москвина?
Рассказ об этом можно начать с обряда «свадьбы мертвых детей» сохранившегося до наших дней у некоторых общин немцев Сибири и распространенного на протяжении XVI–XIX столетий во многих землях Германии.
В современных версиях Totenhochzeit — «венчания мертвых» — мужчину или женщину, умерших и не успевших вступить в брак (вследствие возраста или же по любым иным причинам), хоронят облаченными в свадебную одежду, а во время погребального обряда воспроизводятся некоторые фрагменты ритуала венчания.
Например, звучит свадебная песня, как правило печальная по содержанию. В более архаических версиях у умершего появляется и символический супруг.
Возможно, Анатолий Москвин в подростковом возрасте стал как раз таким символическим мужем. Вот как он описывал свое участие в обряде.
«4 марта 1979 года наша школа № 184 занималась сбором макулатуры. Мы ходили по подъездам, звонили во все двери и требовали старых бумаг для третьего звена. Около одного из подъездов стояла крышка гроба: накануне нам уже сказали, что в соседней школе погибла девочка.»
Произошло это так. 11-летняя Наташа Петрова принимала ванну, и в этот момент отключили свет. Отец девочки, Анатолий, погиб еще в 1971 году, так что в квартире не было мужской руки, и женщины пользовались допотопной переноской. Вскоре напряжение опять подали. Выходя из ванной, Наташа концом мокрого полотенца задела оголенный провод и мгновенно скончалась от разряда.
… Выйдя из подъезда с кипами макулатуры, мы попали прямо на вынос. Видимо, мать Наташи была членом какой-то секты. Начать с того, что на похоронах не было никого из одноклассников, зато пришло несколько десятков женщин и мужчин в черных одеждах. Все они держали горящие свечки и что-то заунывно пели не по-русски.
Чувствуя, что совершили преступление — а мы украли чужую макулатуру, — мы постарались улепетнуть со страшного места. Заметив нас, за нами в погоню бросилось несколько мужиков. Вскоре меня схватили за плечо. Меня, трясущегося от страха, подвели к черному сборищу. Пение прекратилось.
Заплаканная женщина — видимо, мать покойной — подала мне крупное венгерское яблоко и поцеловала в лоб. Она подвела меня к гробу и, пообещав много конфет, апельсинов и денег, велела целовать покойницу.
Я залился слезами, умолял отпустить, но сектантки настаивали. Все снова запели молитвы на непонятном мне языке, а кто-то взрослый с силой пригнул мою голову к восковому лбу девочки в кружевном чепчике. Мне не оставалось ничего другого, как поцеловать куда приказано.
Так я сделал раз, другой и третий, меня ободрили и велели повторять за начетчицей длинное заклинание на старорусском языке. Несколько выражений из него намертво врезались в мою память: «Я могла дочь породить, я могу от всех бед пособить».
Когда заговор закончился, мне велели взять свечку и покапать воском на грудь Наташиного синего, с красной оторочкой платьица. Затем мне подали два стертых медных кольца, велели одно насадить мертвой невесте на палец, другое надели на палец мне. Не выпуская моей руки, они двинулись к автобусу. Мы отправились на кладбище. По дороге женщина взяла с меня честное пионерское слово никому, по крайней мере сорок дней, не рассказывать об этом происшествии.
Первый ком глины бросила мать, второй поручили бросить мне. Потом нас привезли к тому же подъезду, и мне вернули портфель, в который насовали каких-то платков и тряпок. Мне насыпали полные карманы, вручили авоську фруктов и дали бумажку в десять рублей. Я за первым же поворотом выкинул колечко и платки в снег.
Страница 1 из 3
