Трагедия в Верхней Пышме

Адвокат Максим Шестопалов в свое время защищал тренера, обвиненного в педофилии на основании слов девочки. Максим сам воспитывает ребенка и видит эту ситуацию сразу с двух сторон — как юрист и как отец.

— Как вы считаете, почему они могли такое сказать?

— Ребенок совершил какой-то проступок, за который он может получить наказание. В разных семьях это по-разному: где-то пожурят, а где-то могут и выволочку устроить. В данном случае, чтобы избежать наказания, что надо сделать? Изобразить жертву. Кто-то скажет: «Ой, я упал, у меня нога болит» а кто-то:«А меня за попу трогал дядя» и всё, сработало, внимание родителя переключается. Он начинает защищать и жалеть ребенка. А в нашем случае, когда такое ребенок рассказывает, у любой матери«падает планка» и она ничего не видит, кидается сразу защищать с криком«Ах, вот это он сделал!».

— Тут, в отличие от ситуации с тренером, удалось доказать, что девочки врут, почему?

— Понимаете, если бы эта мать не устроила самосуд, а обратилась в полицию, то есть большой шанс, что в этом случае дети бы закрылись и продолжали врать. Они не видели бы для себя серьезных последствий. В этом случае родитель считался бы тоже потерпевшим и на допросе находился бы вместе с ребенком.

А тут получилось по-другому. Мать изначально подозревается в совершении преступления. В таких случаях сотрудники полиции и Следственного комитета сразу же резко отсекают ребенка от родителей — им надо преступника от непреступника отделить. И начинают ребенка расспрашивать отдельно. Задавать вопросы такого плана: «Понимаешь, ты соврала, а человек умер, или ему очень плохо стало из-за этого. Вот ты скажи — это было на самом деле или не было, и тогда мы сможем спасти этого человека». Я бы на их месте так спросил. И ребенок расскажет: «Да, этого не было» потому что он захочет спасти человека. Поэтому тут быстро разобрались.

— Получается, если бы мать девочки не устроила самосуд, а обратилась в полицию, то, возможно, правда о том, что мужчина ни в чем не виноват, и не вскрылась?

— Если мы обращаемся в полицию в такой ситуации [обвинение в педофилии], то мать так же является жертвой, как и ребенок, и следователь начинает объединять их показания, допрашивать вместе. И тут ребенок, чувствуя себя при матери более уверенно, может продолжать фантазировать. Потому что если он сейчас признается при матери, что обманул ее, то опять же родители его могут за это наказать.

— Он мог бы и сесть, получается?

— Да, вполне. Если бы не смог доказать, что его там вообще не было. От следователей также очень много зависит.

— Мы можем как-то изменить эту ситуацию, при которой слова ребенка достаточно, чтобы сломать жизнь взрослому мужчине?

— Я разговаривал с судьями, они говорят: «Вот смотрите, дело приходит в суд, что я могу сделать, если в законе так написано?» Проблема комплексная, надо менять и государственную политику, и Уголовный кодекс, и сам судебный процесс. В частности, экспертизу и опрос ребенка должны проводить не следственные органы, а независимые эксперты, получающие деньги не от Следственного комитета. В таких делах очень сильно зависит всё от личности самого следователя. Где-то они, как, например, здесь, сработали хорошо, а где-то им проще довести до суда.

Я думаю, что нас ждет впереди еще вал таких дел. Их и сейчас уже много, когда на основании слов ребенка людям дают реальный срок.

— Бывший начальник следственного управления, подполковник юстиции в отставке Ирина Семенова сама много раз расследовала дела с участием несовершеннолетних.

— Вы говорили, что такая категория дел раньше считалась особо сложной?

— Да, это связано с особенностями психологического развития детей. Раньше по таким делам выделялся отдельный следователь. Кроме того, сама организация подготовки к допросу малолетнего свидетеля, потерпевшего — она очень сложная. Всегда желательно психолога детского пригласить, педагога, законного представителя — обширный круг получается. Допрос желательно делать в обстановке, которая ребенку знакома и не вызывает у него страха. В домашней, в обстановке детского сада или школьного кабинета.

— Какие еще есть особенности?

— Психика маленького ребенка так организована, что если ты накричал на него, очень резко поговорил, а потом наклонился, чтобы погладить его или помочь, что-то сделать, то ребенок может на полном серьезе уверовать, что ты его ударил или хотел ударить. Так работает детская психика. От следователя требуются очень большое мастерство и гибкость мышления.

— В вашей практике были дела, в которых дети пытались оговорить взрослых?

— Да. Как-то две школьницы обвиняли своего преподавателя в сексуальных действиях. Они очень складно всё придумали. Слишком гладко. Мы провели серьезную работу, и оказалось, что этого не было.

Еще было дело, когда школьница обвиняла одну из родительниц в том, что та её хватала за шею и трясла.