Ни один живой организм не может долго существовать в условиях абсолютной реальности и не сойти с ума; говорят, сны снятся даже кузнечикам и жаворонкам. Хилл-хаус, недремлющий, безумный, стоял на отшибе среди холмов, заключая в себе тьму; он стоял здесь восемьдесят лет и вполне мог простоять еще столько же. Его кирпичи плотно прилегали один к другому, доски не скрипели, двери не хлопали; на лестницах и в галереях лежала незыблемая тишь, и то, что обитало внутри, обитало там в одиночестве.
Добавить в моё избранное
244 мин, 8 сек 5803
Дождик явно зарядил на весь день, но это был летний дождь, от которого трава и деревья становятся зеленее, а воздух — свежее и чище. Тут прелестно, подумала Элинор, удивляясь собственным ощущениям, любопытно, кто-нибудь до меня находил Хилл-хаус прелестным?
И тут ее словно обдало холодом: может быть, все находили. В первый день.
Она поежилась, чувствуя в то же время необъяснимое радостное волнение, мешавшее вспомнить, почему в Хилл-хаусе странно просыпаться счастливой.
— Я умираю от голода! — Теодора замолотила в дверь ванной, и Элинор быстро схватила халат. — Учти, сегодня ты должна быть как солнечный лучик! — крикнула Теодора из своей комнаты. — День ужасно хмурый, мы просто обязаны его озарить!
Кто до завтрака поет, тот заплачет перед сном, напомнила себе Элинор, заметив, что вновь вполголоса напевает «полно медлить, счастье хрупко».
— Я считала себя лентяйкой, — самодовольно продолжала Теодора через дверь, — но до тебя мне как до луны. Ты просто исключительная копуша. Сколько можно намываться? Уже чистая, идем есть.
— Миссис Дадли подает завтрак в девять. Что она подумает, когда мы заявимся довольные и сияющие? — Она будет рыдать от обиды. Как ты думаешь, кто-нибудь звал ее ночью на помощь?
Элинор критически оглядела намыленную ногу.
— Я спала как убитая.
— И я. Если через три минуты не будешь готова, я приду и утоплю тебя в ванне. Я хочу завтракать!
Элинор думала, что очень давно не наряжалась так, чтобы выглядеть солнечным лучиком, не испытывала голода перед завтраком, не просыпалась с таким ясным ощущением себя и таким желанием за собой ухаживать; даже зубы чистить было на удивление приятно. Все потому, что я выспалась, сказала она себе; только сейчас я по-настоящему поняла, как плохо спала после маминой смерти.
— Еще рассусоливаешь? — Иду-иду! — Элинор подбежала к двери, вспомнила, что заперла ее с вечера, и тихонько повернула ключ.
Сегодня Теодора была в клетчатом платье — яркое пятно на фоне темных панелей. У Элинор мелькнула мысль: наверняка она получает удовольствие от каждой минуты — когда одевается, или моется, или ест, или спит, или разговаривает. Возможно, ей вообще безразлично, что думают про нее окружающие.
— Ты хоть понимаешь, что мы можем еще час искать столовую? — сказала Теодора. — Хотя вдруг нам оставили карту… Люк и доктор давным-давно встали. Я говорила с ними через окно.
Ну вот, все интересное начали без меня, подумала Элинор, завтра я проснусь раньше и тоже буду разговаривать через окно.
Они спустились по лестнице и прошли через вестибюль. «Здесь» — сказала Теодора, уверенно дергая ручку, но за дверью была сумрачная гулкая комната, которой девушки еще ни разу не видели.«Здесь» — сказала Элинор, но за выбранной ею дверью оказался узкий коридор в маленькую гостиную, где они сидели вчера вечером.
— Это другой конец вестибюля. — Теодора ошарашенно повернулась. — Черт! — Она запрокинула голову и крикнула:
— Люк! Доктор! Ау!
Издалека донеслись ответные голоса, и Теодора шагнула к следующей двери.
— Если они думают, — бросила она через плечо, — что я буду вечно метаться по этому гадкому вестибюлю, дергая одну ручку за другой, голодная, как зверь…
— По-моему, сюда, — сказала Элинор. — Там темная комната, а за ней столовая.
Теодора снова аукнула, налетела на какую-то мебель и чертыхнулась. Тут дверь в другом конце комнаты растворилась, и доктор сказал:
— Доброе утро.
— Гадкий, мерзкий дом, — проворчала Теодора, потирая колено. — Доброе утро.
— Конечно, вы теперь не поверите, — сказал доктор, — но три минуты назад мы оставили все двери открытыми, чтобы вам не искать дорогу. Они захлопнулись у нас на глазах за миг до того, как мы услышали ваш голос. Что ж. Доброе утро.
— Копченая селедка, — подал голос Люк из-за стола. — Доброе утро. Надеюсь, дамы, вы любите копченую селедку на завтрак.
Они прошли сквозь тьму ночи и встретили утро в Хилл-хаусе; теперь они были одна семья и здоровались как близкие люди, садились на те же стулья, что вчера вечером, — за этим столом у каждого из них было свое место.
— Обильный и сытный завтрак в девять часов утра — явно одно из условий миссис Дадли, — продолжал Люк, размахивая вилкой. — Мы уже начали гадать, не предпочитаете ли вы кофе с булочкой в постель.
— В любом другом доме мы добрались бы до столовой куда быстрее, — сказала Теодора.
— Вы правда оставили двери открытыми? — спросила Элинор.
— Потому мы и поняли, что вы идете, — ответил Люк. — Двери вдруг захлопнулись у нас на глазах.
— Сегодня мы приколотим их гвоздями, чтобы не закрывались, — объявила Теодора. — Я буду ходить взад-вперед по дому, пока не научусь находить еду десять раз из десяти. Я всю ночь спала со светом, — поведала она доктору, — но ничего не произошло.
И тут ее словно обдало холодом: может быть, все находили. В первый день.
Она поежилась, чувствуя в то же время необъяснимое радостное волнение, мешавшее вспомнить, почему в Хилл-хаусе странно просыпаться счастливой.
— Я умираю от голода! — Теодора замолотила в дверь ванной, и Элинор быстро схватила халат. — Учти, сегодня ты должна быть как солнечный лучик! — крикнула Теодора из своей комнаты. — День ужасно хмурый, мы просто обязаны его озарить!
Кто до завтрака поет, тот заплачет перед сном, напомнила себе Элинор, заметив, что вновь вполголоса напевает «полно медлить, счастье хрупко».
— Я считала себя лентяйкой, — самодовольно продолжала Теодора через дверь, — но до тебя мне как до луны. Ты просто исключительная копуша. Сколько можно намываться? Уже чистая, идем есть.
— Миссис Дадли подает завтрак в девять. Что она подумает, когда мы заявимся довольные и сияющие? — Она будет рыдать от обиды. Как ты думаешь, кто-нибудь звал ее ночью на помощь?
Элинор критически оглядела намыленную ногу.
— Я спала как убитая.
— И я. Если через три минуты не будешь готова, я приду и утоплю тебя в ванне. Я хочу завтракать!
Элинор думала, что очень давно не наряжалась так, чтобы выглядеть солнечным лучиком, не испытывала голода перед завтраком, не просыпалась с таким ясным ощущением себя и таким желанием за собой ухаживать; даже зубы чистить было на удивление приятно. Все потому, что я выспалась, сказала она себе; только сейчас я по-настоящему поняла, как плохо спала после маминой смерти.
— Еще рассусоливаешь? — Иду-иду! — Элинор подбежала к двери, вспомнила, что заперла ее с вечера, и тихонько повернула ключ.
Сегодня Теодора была в клетчатом платье — яркое пятно на фоне темных панелей. У Элинор мелькнула мысль: наверняка она получает удовольствие от каждой минуты — когда одевается, или моется, или ест, или спит, или разговаривает. Возможно, ей вообще безразлично, что думают про нее окружающие.
— Ты хоть понимаешь, что мы можем еще час искать столовую? — сказала Теодора. — Хотя вдруг нам оставили карту… Люк и доктор давным-давно встали. Я говорила с ними через окно.
Ну вот, все интересное начали без меня, подумала Элинор, завтра я проснусь раньше и тоже буду разговаривать через окно.
Они спустились по лестнице и прошли через вестибюль. «Здесь» — сказала Теодора, уверенно дергая ручку, но за дверью была сумрачная гулкая комната, которой девушки еще ни разу не видели.«Здесь» — сказала Элинор, но за выбранной ею дверью оказался узкий коридор в маленькую гостиную, где они сидели вчера вечером.
— Это другой конец вестибюля. — Теодора ошарашенно повернулась. — Черт! — Она запрокинула голову и крикнула:
— Люк! Доктор! Ау!
Издалека донеслись ответные голоса, и Теодора шагнула к следующей двери.
— Если они думают, — бросила она через плечо, — что я буду вечно метаться по этому гадкому вестибюлю, дергая одну ручку за другой, голодная, как зверь…
— По-моему, сюда, — сказала Элинор. — Там темная комната, а за ней столовая.
Теодора снова аукнула, налетела на какую-то мебель и чертыхнулась. Тут дверь в другом конце комнаты растворилась, и доктор сказал:
— Доброе утро.
— Гадкий, мерзкий дом, — проворчала Теодора, потирая колено. — Доброе утро.
— Конечно, вы теперь не поверите, — сказал доктор, — но три минуты назад мы оставили все двери открытыми, чтобы вам не искать дорогу. Они захлопнулись у нас на глазах за миг до того, как мы услышали ваш голос. Что ж. Доброе утро.
— Копченая селедка, — подал голос Люк из-за стола. — Доброе утро. Надеюсь, дамы, вы любите копченую селедку на завтрак.
Они прошли сквозь тьму ночи и встретили утро в Хилл-хаусе; теперь они были одна семья и здоровались как близкие люди, садились на те же стулья, что вчера вечером, — за этим столом у каждого из них было свое место.
— Обильный и сытный завтрак в девять часов утра — явно одно из условий миссис Дадли, — продолжал Люк, размахивая вилкой. — Мы уже начали гадать, не предпочитаете ли вы кофе с булочкой в постель.
— В любом другом доме мы добрались бы до столовой куда быстрее, — сказала Теодора.
— Вы правда оставили двери открытыми? — спросила Элинор.
— Потому мы и поняли, что вы идете, — ответил Люк. — Двери вдруг захлопнулись у нас на глазах.
— Сегодня мы приколотим их гвоздями, чтобы не закрывались, — объявила Теодора. — Я буду ходить взад-вперед по дому, пока не научусь находить еду десять раз из десяти. Я всю ночь спала со светом, — поведала она доктору, — но ничего не произошло.
Страница 27 из 70
