Маргарита Сергеевна, я надеюсь, вы меня поймете правильно. Я ни в коем случае не пытаюсь вас отговорить, это все-таки ребенок и она тоже заслуживает счастливую семью, но…
Добавить в моё избранное
26 мин, 37 сек 774
Пожилая женщина растерянно крутанула на месте чашку с давно остывшим черным чаем, побарабанила пальцами по краю стола, нервно тряхнула седыми кудряшками, и, наконец, снова подняла глаза на свою собеседницу — женщину лет тридцати с небольшим, некрасивую, полноватую, с добрым лицом булочницы или поварихи.
— Вы же читали ее личное дело. Вы понимаете, что без профильного образования совместная жизнь с таким, — при слове «таким» Тамара Васильевна, работница службы опеки, внушительно похлопала по толстой папке, лежащей на краю стола, — ребенком превратится в тяжелое испытание и для вас, и для нее.
— Послушайте, Тамара Васильевна, — отозвалась посетительница, стараясь не давать волю дрожи в голосе — ей не хотелось, чтобы эта женщина, так напоминающая пожилую учительницу почувствовала ее слабину и надавила сильнее, — Я прекрасно отдаю себе отчет, в том, на что решаюсь, я все-таки педагогический закончила. Мне не двадцать и даже уже не двадцать пять, розовые очки у меня давно спали. Думаете, я учебников не читала? Лекций не слушала? Да я год уже добиваюсь опеки над Настенькой, хожу, обиваю пороги, собирая документы. И вот сейчас, когда у меня все на руках, вы на финишной прямой пытаетесь меня отговорить? — все же истерично дрогнул голос Маргариты на последней фразе.
— Да нужно мне вас отговаривать! — стукнула кулаком по столу работница службы опеки и алюминиевая ложечка жалко звякнула по краю кружки, — Вы думаете, у меня проблемных сирот мало? Да мне только в радость, что у ребенка семья появится. Только вы же сами ее обратно и приведете, только лишний раз дитю психику испортите! Были уже такие, — зло бросила взгляд серых стальных глаз Тамара Васильевна куда-то за блестящую лаком оконную решетку, словно нерадивые приемные родители стояли там, за окном.
— Да как вы смеете? — задыхаясь от возмущения, прошипела Маргарита Сергеевна, тут же растеряв любое сходство с доброй булочницей, превратившись в какую-то злую сказочную великаншу или медведицу, — Да кто вам дал право на такие слова? А не я сюда год ходила, подкармливала ее? Я что, не видела, что ребенок ничего вкуснее гречки раньше не пробовал? А синяки и ссадины ее кто перевязывал? А игрушки кто дарил — ей, и всем остальным, чтобы ее потом стулом от зависти не отходили? А кто — вот этими самыми руками, — под нос Тамаре Васильевне взметнулись две полные натруженные, похожие на свежие батоны, руки, — Щели в окнах замазывал и потолок красил, чтобы Настенька не простудилась? А? Что, нечего сказать?
— Да есть что мне сказать! — сварливо, уже переходя на иной уровень общения гаркнула в ответ соцработница, — Вы с ней не жили, не видели, как с ней тяжело. Вы дело ее читали? А вы знаете, что в деле не все можно указывать? Решились удочерить? Тогда слушайте! Ее сюда на скорой привезли. Кровь на лице, вся в синяках, тощая, как палка. Волосы клоками лезут, ногти не стрижены, вся в лишаях и псориазах, знай себе бормочет «Бог не Тимошка, видит немножко, бог не Тимошка, видит немножко». И так — трое суток.
— Ну, истерика у ребенка была, — несколько растерянно произнесла Маргарита, немного остывая, оседая, точно сбегающее молоко, снятое с огня.
— Истерика? У нее на глазах отец в белой горячке младшего братика… На милиционерах потом лица не было. Вы считаете, это просто истерика? Она в кладовке пряталась, а на полу мать задушенная лежала. Вы правда думаете, что здесь могло обойтись истерикой? Девочке специалисты, врачи нужны, терапия, обращение особое. Вы полагаете, что справитесь? Я не вас спасаю, я ребенка спасаю! Бедняжка и так настрадалась, — Из-под широких очков с толстыми линзами скатилась слеза, — В общем, поступайте, как знаете, но вот вам крест — если вы с Настенькой не справитесь — я вас больше даже на порог не пущу!
Растерянно, словно машинально, Маргарита накрыла своей пухлой ручкой сухую, покрытую вздувшимися венами, руку соцработницы. Та подняла глаза и сквозь пелену слез и толстые линзы взглянула в лицо Маргарите.
— Простите меня, пожалуйста, Маргарита Сергеевна. Я же тоже человек, я тоже мать, у меня сердце кровью обливается, когда я ее вижу. Такая тихонькая, спокойная, как куколка. Только все про Тимошку бормочет. Другие дети итак ее не очень любили, а уж как она повадилась вещи таскать… Ну, да вы сами ей ссадины зеленкой мазали, знаете, в чем дело. Конечно, ей не место в приюте, я даже отпираться не буду. Но сами посмотрите — здесь не педагоги, здесь психиатры нужны.
— Никакой психиатр не заменит семьи и материнской любви, — мягко, но решительно отрезала Маргарита, прикрываясь этой уверенностью как щитом от увещеваний пожилой соцработницы, — И я смогу о ней позаботиться, уверяю вас. Давайте не будем расстраиваться понапрасну. Не сомневайтесь, нет никакой более действенной терапии, чем собственный дом, собственные игрушки и собственная кровать.
— В общем, я вас предупредила, — взяла себя в руки Тамара Васильевна, вновь возвращаясь к образу строгой учительницы, — Ребенок со сложностями, с серьезной психологической травмой, из неблагополучной среды.
— Вы же читали ее личное дело. Вы понимаете, что без профильного образования совместная жизнь с таким, — при слове «таким» Тамара Васильевна, работница службы опеки, внушительно похлопала по толстой папке, лежащей на краю стола, — ребенком превратится в тяжелое испытание и для вас, и для нее.
— Послушайте, Тамара Васильевна, — отозвалась посетительница, стараясь не давать волю дрожи в голосе — ей не хотелось, чтобы эта женщина, так напоминающая пожилую учительницу почувствовала ее слабину и надавила сильнее, — Я прекрасно отдаю себе отчет, в том, на что решаюсь, я все-таки педагогический закончила. Мне не двадцать и даже уже не двадцать пять, розовые очки у меня давно спали. Думаете, я учебников не читала? Лекций не слушала? Да я год уже добиваюсь опеки над Настенькой, хожу, обиваю пороги, собирая документы. И вот сейчас, когда у меня все на руках, вы на финишной прямой пытаетесь меня отговорить? — все же истерично дрогнул голос Маргариты на последней фразе.
— Да нужно мне вас отговаривать! — стукнула кулаком по столу работница службы опеки и алюминиевая ложечка жалко звякнула по краю кружки, — Вы думаете, у меня проблемных сирот мало? Да мне только в радость, что у ребенка семья появится. Только вы же сами ее обратно и приведете, только лишний раз дитю психику испортите! Были уже такие, — зло бросила взгляд серых стальных глаз Тамара Васильевна куда-то за блестящую лаком оконную решетку, словно нерадивые приемные родители стояли там, за окном.
— Да как вы смеете? — задыхаясь от возмущения, прошипела Маргарита Сергеевна, тут же растеряв любое сходство с доброй булочницей, превратившись в какую-то злую сказочную великаншу или медведицу, — Да кто вам дал право на такие слова? А не я сюда год ходила, подкармливала ее? Я что, не видела, что ребенок ничего вкуснее гречки раньше не пробовал? А синяки и ссадины ее кто перевязывал? А игрушки кто дарил — ей, и всем остальным, чтобы ее потом стулом от зависти не отходили? А кто — вот этими самыми руками, — под нос Тамаре Васильевне взметнулись две полные натруженные, похожие на свежие батоны, руки, — Щели в окнах замазывал и потолок красил, чтобы Настенька не простудилась? А? Что, нечего сказать?
— Да есть что мне сказать! — сварливо, уже переходя на иной уровень общения гаркнула в ответ соцработница, — Вы с ней не жили, не видели, как с ней тяжело. Вы дело ее читали? А вы знаете, что в деле не все можно указывать? Решились удочерить? Тогда слушайте! Ее сюда на скорой привезли. Кровь на лице, вся в синяках, тощая, как палка. Волосы клоками лезут, ногти не стрижены, вся в лишаях и псориазах, знай себе бормочет «Бог не Тимошка, видит немножко, бог не Тимошка, видит немножко». И так — трое суток.
— Ну, истерика у ребенка была, — несколько растерянно произнесла Маргарита, немного остывая, оседая, точно сбегающее молоко, снятое с огня.
— Истерика? У нее на глазах отец в белой горячке младшего братика… На милиционерах потом лица не было. Вы считаете, это просто истерика? Она в кладовке пряталась, а на полу мать задушенная лежала. Вы правда думаете, что здесь могло обойтись истерикой? Девочке специалисты, врачи нужны, терапия, обращение особое. Вы полагаете, что справитесь? Я не вас спасаю, я ребенка спасаю! Бедняжка и так настрадалась, — Из-под широких очков с толстыми линзами скатилась слеза, — В общем, поступайте, как знаете, но вот вам крест — если вы с Настенькой не справитесь — я вас больше даже на порог не пущу!
Растерянно, словно машинально, Маргарита накрыла своей пухлой ручкой сухую, покрытую вздувшимися венами, руку соцработницы. Та подняла глаза и сквозь пелену слез и толстые линзы взглянула в лицо Маргарите.
— Простите меня, пожалуйста, Маргарита Сергеевна. Я же тоже человек, я тоже мать, у меня сердце кровью обливается, когда я ее вижу. Такая тихонькая, спокойная, как куколка. Только все про Тимошку бормочет. Другие дети итак ее не очень любили, а уж как она повадилась вещи таскать… Ну, да вы сами ей ссадины зеленкой мазали, знаете, в чем дело. Конечно, ей не место в приюте, я даже отпираться не буду. Но сами посмотрите — здесь не педагоги, здесь психиатры нужны.
— Никакой психиатр не заменит семьи и материнской любви, — мягко, но решительно отрезала Маргарита, прикрываясь этой уверенностью как щитом от увещеваний пожилой соцработницы, — И я смогу о ней позаботиться, уверяю вас. Давайте не будем расстраиваться понапрасну. Не сомневайтесь, нет никакой более действенной терапии, чем собственный дом, собственные игрушки и собственная кровать.
— В общем, я вас предупредила, — взяла себя в руки Тамара Васильевна, вновь возвращаясь к образу строгой учительницы, — Ребенок со сложностями, с серьезной психологической травмой, из неблагополучной среды.
Страница 1 из 8
