Гаврила Иннокентиевич Жизнелюбов был уже в весьма преклонных годах. Полных лет ему исполнилось то ли 83, то ли 84 — здесь юлианский и григорианский календари вступали в конфликт друг с другом, так как Гаврила Иннокентиевич имел неосторожность родиться между новым Новым годом и старым Новым годом. Жизнь, как и многие старики, проводил в одиночестве, слоняясь по квартире — кряхтя да кашляя, разговаривая сам с собой да пиная вязанными тапочками затхлую атмосферу комнат. Но вот однажды в его дверь раздался звонок — противный такой, дребезжащий.
Добавить в моё избранное
4 мин, 21 сек 13802
— Иду, иду… Дверь распахнулась, и на пороге появилась Смерть. Форма одежды классическая — черная мантия, черный капюшон. И с косой на плече.
— Почему не с цветами? — ляпнул Гаврила Иннокентиевич первое, что взбрело в голову. С испугу, наверное.
Смерть тяжело дышала, хватаясь костлявой рукой за грудь. Выглядела она не ахти как — кожа да кости.
— Слушай, мужик, будь любезен, сдохни сам, а то у меня сегодня столько клиентов было… устала, сил больше нет.
— Инфернальное создание скорчило утомленную гримасу и потерла свою поясницу.
— С такой работой здоровье совсем ни к черту стало.
Лезвие косы слегка качнулось в воздухе, уловив отблеск тусклой электрической лампочки. Жизнелюбов, заикаясь, пытался то ли возразить, то ли просто прояснить ситуацию:
— Ка-ка… ка-ка… — показалось даже, что ему срочно приспичило в сортир, — ка-как это п-понимать «сдохни сам» п-пожалуйста об… об… об…
— Ну там, яд прими, вены себе вскрой… Люстры в доме имеются? Тогда есть взаимовыгодное предложение: тебе повеситься, а мне — просто отчитаться… мужик, только не заставляй меня работать!
— Смерть страдальчески сморщилась, и ее мумифицированное лицо стало похожим на забытый детский кошмар.
— Поверь мне, мужик, семнадцатый Призванный за одни сутки — это уже перебор, устала я… о, кстати! Я пока у тебя на диване полежу отдохну, ты ведь не возражаешь?
Смерть аккуратно поставила косу к стенке, грохнулась на диван и уже через минуту захрапела, изредка почесывая во сне свой костлявый тощий зад. Черный капюшон опустился до самого носа, а мертвецки-синие губы раскрылись, сипло извергая кладбищенский запах. Жизнелюбов стоял ни жив ни мертв. Выбор на ближайшую перспективу был небогат: вскрыть вены, повеситься, принять какой-нибудь яд (нужное подчеркнуть). Имелся еще экзотичный вариант — проглотить несовместимую с жизнью дозу аскорбинок (бутыльки с желтыми шариками, кстати, в изобилии имелись в аптечке). Гаврила Иннокентиевич тяжело вздохнул и накапал себе валерьянки, потом подошел к маленькой кладовой, которую называл «святая святых» и извлек на свет электрический двухлитровую бутыль самогонки. Тем временем посланница загробного мира, ворочаясь во сне, пошаркала одну костяшку пятки о другую. Ух, и звук был!
— Эй-эй, — Жизнелюбов потормошил гостью за черную мантию.
— А? А? Где я?
— Смерть проснулась, потирая ввалившиеся глазницы.
— Квартира Гаврилы Иннокентиевича Жизнелюбова. Вы за мной пришли, помните? — старик уселся за письменный столик, наполненная бутыль и две рюмки немелодично звякнули друг о друга. Потом он вздохнул и продолжил:
— Да я и сам понимаю, что зажился уже на этом свете… пора мне. Только вот какое дело — родственников у меня нет, друзей тоже, поминки даже некому будет справить. Несправедливо это.
Смерть призадумалась, почесала истлевшую плоть в области макушки и хрипло выдавила из себя:
— Не делай из меня монстра, мужик, чем смогу — помогу. Разливай уже, помянем тебя заранее, заочно — если можно так выразиться. Ты хоть хорошим парнем был при жизни?
— Идеальным, ответил Жизнелюбов, — пусть земля мне будет пухом…
Выпили, как полагается, не чокаясь. Тонкий запах спирта слегка разбавил душный воздух комнаты.
— Через три дня у нас снова поминают, обычай такой. Так что давай — по второй.
— Гаврила Иннокентиевич вновь наполнил рюмки смысловым содержанием.
Смерть поморщилась, но делать нечего, пропустила вторую порцию жизненной эссенции, после чего даже показалось — сама стала выглядеть чуточку живее: бледные обескровленные щеки зарумянились, в потухших зрачках сверкнул озорной огонек.
— Теперь за девять дней, — молвил хозяин квартиры, — традиция есть традиция, нельзя нарушать.
Третью рюмку Смерть выпила не дыша, залпом да с возгласом:
— Э-эх, хорошо пошла! — она вольготно расположилась на диване и как-то по-новому посмотрела в сторону Жизнелюбова:
— Слышь, мужик, а ты меня уважаешь?
Далее, поминая кандидата в покойники, отметили его законные сорок дней, полгода и год. Гаврила Иннокентиевич произнес несколько пафосных тостов в адрес себя любимого: каким прекрасным человеком он был на этом свете, и каким паинькой обещает стать на том. Потом Смерть, пошатываясь на ногах, добрела до стены и взяла свою косу… а у старика екнуло сердце.
— Слышь, мужик, а че это мы грустим в самом деле? У меня смена какая удачная — ты за сегодня мой семнадцатый жмурик, почти юбилейный. Отмечать — так с размахом! Музон какой-нибудь есть?
— Я… я… я ж на гармошке играть умею.
— Давай, мужик, зажигай!
Гаврила Иннокентиевич выволок из-под кровати забытую еще в семидесятилетней молодости гармозу и принялся наяривать на ней русскую народную, ядреную да хороводную. Пьяные ноты рвали воздух, а хмельные аккорды агрессивно рассеивали траур.
— Почему не с цветами? — ляпнул Гаврила Иннокентиевич первое, что взбрело в голову. С испугу, наверное.
Смерть тяжело дышала, хватаясь костлявой рукой за грудь. Выглядела она не ахти как — кожа да кости.
— Слушай, мужик, будь любезен, сдохни сам, а то у меня сегодня столько клиентов было… устала, сил больше нет.
— Инфернальное создание скорчило утомленную гримасу и потерла свою поясницу.
— С такой работой здоровье совсем ни к черту стало.
Лезвие косы слегка качнулось в воздухе, уловив отблеск тусклой электрической лампочки. Жизнелюбов, заикаясь, пытался то ли возразить, то ли просто прояснить ситуацию:
— Ка-ка… ка-ка… — показалось даже, что ему срочно приспичило в сортир, — ка-как это п-понимать «сдохни сам» п-пожалуйста об… об… об…
— Ну там, яд прими, вены себе вскрой… Люстры в доме имеются? Тогда есть взаимовыгодное предложение: тебе повеситься, а мне — просто отчитаться… мужик, только не заставляй меня работать!
— Смерть страдальчески сморщилась, и ее мумифицированное лицо стало похожим на забытый детский кошмар.
— Поверь мне, мужик, семнадцатый Призванный за одни сутки — это уже перебор, устала я… о, кстати! Я пока у тебя на диване полежу отдохну, ты ведь не возражаешь?
Смерть аккуратно поставила косу к стенке, грохнулась на диван и уже через минуту захрапела, изредка почесывая во сне свой костлявый тощий зад. Черный капюшон опустился до самого носа, а мертвецки-синие губы раскрылись, сипло извергая кладбищенский запах. Жизнелюбов стоял ни жив ни мертв. Выбор на ближайшую перспективу был небогат: вскрыть вены, повеситься, принять какой-нибудь яд (нужное подчеркнуть). Имелся еще экзотичный вариант — проглотить несовместимую с жизнью дозу аскорбинок (бутыльки с желтыми шариками, кстати, в изобилии имелись в аптечке). Гаврила Иннокентиевич тяжело вздохнул и накапал себе валерьянки, потом подошел к маленькой кладовой, которую называл «святая святых» и извлек на свет электрический двухлитровую бутыль самогонки. Тем временем посланница загробного мира, ворочаясь во сне, пошаркала одну костяшку пятки о другую. Ух, и звук был!
— Эй-эй, — Жизнелюбов потормошил гостью за черную мантию.
— А? А? Где я?
— Смерть проснулась, потирая ввалившиеся глазницы.
— Квартира Гаврилы Иннокентиевича Жизнелюбова. Вы за мной пришли, помните? — старик уселся за письменный столик, наполненная бутыль и две рюмки немелодично звякнули друг о друга. Потом он вздохнул и продолжил:
— Да я и сам понимаю, что зажился уже на этом свете… пора мне. Только вот какое дело — родственников у меня нет, друзей тоже, поминки даже некому будет справить. Несправедливо это.
Смерть призадумалась, почесала истлевшую плоть в области макушки и хрипло выдавила из себя:
— Не делай из меня монстра, мужик, чем смогу — помогу. Разливай уже, помянем тебя заранее, заочно — если можно так выразиться. Ты хоть хорошим парнем был при жизни?
— Идеальным, ответил Жизнелюбов, — пусть земля мне будет пухом…
Выпили, как полагается, не чокаясь. Тонкий запах спирта слегка разбавил душный воздух комнаты.
— Через три дня у нас снова поминают, обычай такой. Так что давай — по второй.
— Гаврила Иннокентиевич вновь наполнил рюмки смысловым содержанием.
Смерть поморщилась, но делать нечего, пропустила вторую порцию жизненной эссенции, после чего даже показалось — сама стала выглядеть чуточку живее: бледные обескровленные щеки зарумянились, в потухших зрачках сверкнул озорной огонек.
— Теперь за девять дней, — молвил хозяин квартиры, — традиция есть традиция, нельзя нарушать.
Третью рюмку Смерть выпила не дыша, залпом да с возгласом:
— Э-эх, хорошо пошла! — она вольготно расположилась на диване и как-то по-новому посмотрела в сторону Жизнелюбова:
— Слышь, мужик, а ты меня уважаешь?
Далее, поминая кандидата в покойники, отметили его законные сорок дней, полгода и год. Гаврила Иннокентиевич произнес несколько пафосных тостов в адрес себя любимого: каким прекрасным человеком он был на этом свете, и каким паинькой обещает стать на том. Потом Смерть, пошатываясь на ногах, добрела до стены и взяла свою косу… а у старика екнуло сердце.
— Слышь, мужик, а че это мы грустим в самом деле? У меня смена какая удачная — ты за сегодня мой семнадцатый жмурик, почти юбилейный. Отмечать — так с размахом! Музон какой-нибудь есть?
— Я… я… я ж на гармошке играть умею.
— Давай, мужик, зажигай!
Гаврила Иннокентиевич выволок из-под кровати забытую еще в семидесятилетней молодости гармозу и принялся наяривать на ней русскую народную, ядреную да хороводную. Пьяные ноты рвали воздух, а хмельные аккорды агрессивно рассеивали траур.
Страница 1 из 2
