Я должен писать быстро, пока у меня есть время. Не знаю, успею ли я завершить этот документ, увидит ли его кто-нибудь, но события, непосредственным участником которых я стал, должны стать предупреждением всему человечеству, ибо есть на нашей планете такие тайны, которые не дoлжно видеть и познавать человеку, ибо то, что открылось мне, поистине ужасно. Мы не одни обладаем разумом в этом мире, и мозг человеческий не вынесет знакомства с нашими соседями. А я стал их пленником, и каждая следующая строчка может оказаться последней. Мне нужно успеть рассказать о том, что произошло.
Добавить в моё избранное
9 мин, 0 сек 1724
Я легко встал на ноги, сердечно поблагодарив своего благодетеля. Тот спросил, что явилось причиной моего обморока, на что я тут же придумал отговорку о духоте. Но старик не отставал, интересуясь, нашёл ли я то, что искал. Чтобы не расстраивать услужливого библиотекаря, я заверил его, что узнал много нового. Но тут он увидел на моём столе Necronomicon, резко повернулся и схватил меня за плечи, с безумным блеском в глазах вопрошая, читал ли я его. Удивительно, как резко может изменить свой цвет лицо человека от по-стариковски розовато-жёлтого до абсолютно белого. Я снова солгал, сказав, что книга уже лежала на столе, когда я сел за него, и был слишком захвачен нотами, чтобы обращать внимание на старый пыльный том. Старик заметно успокоился и даже угостил меня чаем. Я оделся и уже прощался с библиотекарем, как вдруг тишь прорезал странный, волнующий и мучающий душу аккорд, одновременно мелодичный и какофоничный. Я удивился и спросил, откуда раздаётся музыка, на что старик удивлённо сказал, что никакой музыки не слышит, да и идти ей неоткуда, ведь в соседних со зданием библиотеки домах живут ремесленники, не помышляющие об искусстве. Несмотря на свой преклонный возраст, старикан сохранил прекрасный слух (услышал же он, как я падаю в соседнем помещении), так что его словам можно доверять. С другой стороны, от последних отзвуков таинственного аккорда внутри меня всё дрожало, как дрожат стёкла в окнах и в буфете, когда с улицы раздаётся резкий звук. В глубокой задумчивости я покинул библиотеку.
С тех пор я утратил покой, потом сон, а сейчас, кажется, теряю и рассудок. На следующий же день после посещения библиотеки заиграла музыка. Она играла только для меня, услаждая и устрашая мой слух неведомыми гармониями и нечеловеческими мелодиями. Что-то странное, загадочное, сверх-познаваемое таилось в каждой ноте, сыгранной на потусторонней флейте безымянным сумасшедшим гением. Тревога, трагизм, красота, уродство, хаос этой музыки разрывали меня на куски. Я плакал, смеялся, скорбел и мечтал вместе с подаренными мне свыше звуками.
Через две недели наступил пик моих слуховых видений (да простят мне такой каламбур). Музыка звучала так громко, что казалось, я стою за дирижёрским пультом перед огромным оркестром безумных виртуозов. Самое тело моё сотрясалось вместе с душой, внимая Музыке Создания, как я её стал называть. Но уже через несколько дней звуки начали становиться всё тише и тише, как если бы я вышел из зала в фойе и продолжал движение к выходу. Тогда-то я и совершил ошибку, ошибку роковую, фатальную, неисправимую. Чтобы оставить музыку иных миров с собой, я стал записывать её, покрывая своим мелким подчерком бесчисленные листы нотной бумаги. Я не давал отрывкам названий, не думал об аранжировках, я просто продолжал писать, позабыв о сне и пище. Полагаю, только забота матери, чуть ли не насильно впихивающей в меня еду и выкручивающей пробки, не дала мне довести себя до физического и морального истощения.
Результаты моих трудов были неожиданны: музыка вернулась ко мне, вернулась с новой силой, но теперь её можно было назвать не Музыкой Творения, а Музыкой Хаоса. В этих звуках не было чувств, были лишь безумие, отчаяние, боль, страх и царящая над всем злоба. Злоба существа, стоящего выше человека и его помыслов. Злоба мрачная, бесконечная. Бездумная злоба Хаоса. Эта музыка не вызывала ничего, кроме бесконечного ужаса. Против воли в воспалённом сознании, в раскалённом мозге создавался образ её творца. С содроганием я вспоминал, что говорил об Азатоте безумный араб Абдула Альхазред в своём Necronomicon. Центр зла и источник Мироздания — вот кем был музыкант, чьим невольным слушателем я стал, себе на погибель.
А потом начались видения. На протяжении последнего месяца я избегал выключать свет перед сном, ибо мне казалось, что кто-то или что-то таится в моём жилище и только во тьме ночи обретает плоть. Когда я двигался по своей комнате, занимаясь своими делами, мне постоянно чудился неусыпный взгляд, не отпускающий меня ни на миг. По улице я перемещался только при свете дня, в сумерках же мне слышались чьи-то шаги позади меня на мостовой. Можно понять, почему я не хотел выяснять, во что превратится шелест невидимых ног во тьме ночи.
А два дня назад произошло то, после чего я понял, что обречён. Невероятно низкий голос со странным тембром говорил мне: «Ты услышал то, что не слышал никто. И я, посланец и глашатай того, чьё имя нельзя произносить вслух, объявляю тебе твой приговор. Ты увидишь творца, услышишь его музыку и твоя душа станет кружиться в бесконечном танце Хаоса. Это говорю тебе я, Ньярлатхотеп».
На следующий день я со всех ног бросился в библиотеку, спросить совета у старика, который наверняка что-то знал, и поискать ответы на свои невысказанные вопросы в Necronomicon. И представьте себе моё изумление и ужас, когда я увидел остатки пожарища вместо здания прошлого века, в котором располагался архив. Сгорел в пламени единственный человек, который мог бы мне помочь, исчез бесценный Necronomicon.
С тех пор я утратил покой, потом сон, а сейчас, кажется, теряю и рассудок. На следующий же день после посещения библиотеки заиграла музыка. Она играла только для меня, услаждая и устрашая мой слух неведомыми гармониями и нечеловеческими мелодиями. Что-то странное, загадочное, сверх-познаваемое таилось в каждой ноте, сыгранной на потусторонней флейте безымянным сумасшедшим гением. Тревога, трагизм, красота, уродство, хаос этой музыки разрывали меня на куски. Я плакал, смеялся, скорбел и мечтал вместе с подаренными мне свыше звуками.
Через две недели наступил пик моих слуховых видений (да простят мне такой каламбур). Музыка звучала так громко, что казалось, я стою за дирижёрским пультом перед огромным оркестром безумных виртуозов. Самое тело моё сотрясалось вместе с душой, внимая Музыке Создания, как я её стал называть. Но уже через несколько дней звуки начали становиться всё тише и тише, как если бы я вышел из зала в фойе и продолжал движение к выходу. Тогда-то я и совершил ошибку, ошибку роковую, фатальную, неисправимую. Чтобы оставить музыку иных миров с собой, я стал записывать её, покрывая своим мелким подчерком бесчисленные листы нотной бумаги. Я не давал отрывкам названий, не думал об аранжировках, я просто продолжал писать, позабыв о сне и пище. Полагаю, только забота матери, чуть ли не насильно впихивающей в меня еду и выкручивающей пробки, не дала мне довести себя до физического и морального истощения.
Результаты моих трудов были неожиданны: музыка вернулась ко мне, вернулась с новой силой, но теперь её можно было назвать не Музыкой Творения, а Музыкой Хаоса. В этих звуках не было чувств, были лишь безумие, отчаяние, боль, страх и царящая над всем злоба. Злоба существа, стоящего выше человека и его помыслов. Злоба мрачная, бесконечная. Бездумная злоба Хаоса. Эта музыка не вызывала ничего, кроме бесконечного ужаса. Против воли в воспалённом сознании, в раскалённом мозге создавался образ её творца. С содроганием я вспоминал, что говорил об Азатоте безумный араб Абдула Альхазред в своём Necronomicon. Центр зла и источник Мироздания — вот кем был музыкант, чьим невольным слушателем я стал, себе на погибель.
А потом начались видения. На протяжении последнего месяца я избегал выключать свет перед сном, ибо мне казалось, что кто-то или что-то таится в моём жилище и только во тьме ночи обретает плоть. Когда я двигался по своей комнате, занимаясь своими делами, мне постоянно чудился неусыпный взгляд, не отпускающий меня ни на миг. По улице я перемещался только при свете дня, в сумерках же мне слышались чьи-то шаги позади меня на мостовой. Можно понять, почему я не хотел выяснять, во что превратится шелест невидимых ног во тьме ночи.
А два дня назад произошло то, после чего я понял, что обречён. Невероятно низкий голос со странным тембром говорил мне: «Ты услышал то, что не слышал никто. И я, посланец и глашатай того, чьё имя нельзя произносить вслух, объявляю тебе твой приговор. Ты увидишь творца, услышишь его музыку и твоя душа станет кружиться в бесконечном танце Хаоса. Это говорю тебе я, Ньярлатхотеп».
На следующий день я со всех ног бросился в библиотеку, спросить совета у старика, который наверняка что-то знал, и поискать ответы на свои невысказанные вопросы в Necronomicon. И представьте себе моё изумление и ужас, когда я увидел остатки пожарища вместо здания прошлого века, в котором располагался архив. Сгорел в пламени единственный человек, который мог бы мне помочь, исчез бесценный Necronomicon.
Страница 2 из 3
