Эта история, навсегда изменившая мою жизнь произошла в то далекое неспо-койное время, когда «Карибский кризис» достиг своего апогея, а первые открытые экономические требования рабочих в Новочеркасске закончились трагедией. Боль-шинство людей у нас в Кирове жили сразу по несколько семей в двухэтажных дере-вянных домах, грубо обитыми серыми от старости и непогоды досками с печным ото-плением. Тогда это было нормой даже для областного центра, но никто не жаловался.
Добавить в моё избранное
26 мин, 35 сек 12970
Ведь мы — Победители, мы — Первые в космосе (и, конечно, во всем остальном), мы — Строители коммунизма и наше поколение уже будет жить при нем, а превращение пя-тилетки в семилетку — это не невыполнение плана, это всего лишь один из шагов по этому тернистому (благодаря отвратительным капиталистам) пути. Ничего, что крышу давно пора менять, ничего, что суровые зимние ветры насквозь продувают трухлявые стены, ничего, что магазинские прилавки пропитаны «дефицитом» словом вполне годным для названия средства от тараканов, и уж, конечно, совсем ерунда, то, что страна — несомненный внешний лидер, бездарно руководимая«продолжателями дела Ильича» неуклонно катится в ядерную пропасть третьей мировой войны. Но ни ин-тервенция, ни опустошающие войны, ни какие политические игры и перевороты, не сломили нас — на крышу поверх старой наложена новая заплата, развалившееся бревно заменено на новое, привезенное«по-блату» сочащееся пахучей смолой, а прилавки, а что, и они будут полные, вот только коммунизм наступит.
Былое медленно, с неохотой всплывает из глубин памяти, вызывая двойствен-ные чувства ностальгической грусти, прошибающей слезу, и беспечной детской радо-сти. Вспоминаю теперь и понимаю, что, несмотря ни на что, то были лучшие годы в моей жизни и вовсе не потому, что это было детство, нет, хотя и это тоже правда.
А уже в следующем 1963 году гладкая ткань безоблачного бытия стала превра-щаться в лохмотья.
У нашей семьи был отдельный большой бревенчатый дом, выкрашенный в зе-леные тона со светлой летней верандой, просторными сенями, наполненными запа-хами хлебной муки, древесной трухи и забивающий их запах солярки, которую отец когда-то пролил и теперь он витал там уже ни один год, не исчезая по каким-то мисти-ческим причинам. На заднем дворе росли четыре исправно плодоносящие яблони и несколько кустов колючего крыжовника вперемешку с красной и черной смородиной. Мне наш дом всегда казался таким добродушным чуть сгорбленным толстяком, вы-глядывающим из кустов сирени на дорогу, особенно, когда вечером отец растапливал печь и из некогда белой, но посеревшей от копоти и сажи трубы начинал валить дым. В это время подходить к печке мне не разрешалось — «разные случаи бывают» — строго говорила мать и отводила меня в соседнюю комнату, где мы удобно устроив-шись на диванчике рассматривали фотографии животных, птиц, насекомых и других представителей фауны средней полосы в«Жизни животных» Брема и ждали, когда отец даст нам добро, чтобы присоединиться к нему. А если мать была занята я бежал на чердак, чтобы зарывшись по голову в кучу старого тряпья, прижаться спиной к теп-лой известке, которой довольно небрежно были вымазаны кирпичи печной трубы, и, окончательно пригревшись, мечтал о бесконечных просторах космоса. Наверное, как и большинство мальчишек, я хотел стать космонавтом и быть похожим на Гагарина.
Отец ушел в роддом ранним утром, когда я еще спал. Мать целый месяц лежала в больнице, врачи были почти уверенны, что беременность придется прервать — так плохо она себя чувствовала и вот только неделю назад ее перевели в отделение для рожениц. Все говорили, что ей здорово повезло — ребенок не только выжил, но и ро-дился совершенно нормальным. И теперь мне не дает покоя мысль — а что, если бы все вышло иначе, если бы (как не ужасно это звучит) произошел выкидыш? Как бы все повернулось? Но тут же обрываю себя — ничего бы не изменилось! И я это, слава Богу, понимаю.
Они принесли его морозным декабрьским утром всего закутанного в пеленки, одеяльца и тому подобные тряпки, необычайно веселые, запуская с улицы в сени клубы пара, благодаря которым были похожи на добрых джинов, выпущенных на волю после долгого заточения.
— Максимка, иди посмотри, кого мы принесли! — чуть охрипшим голосом ска-зала мама и протянула холодный с мороза сверток из толстенного байкового одеяла в белой наволочке, в который был завернут Генка, — возьми, подержи его, я шубу сниму, Ой! Нет! Нет! Лучше сядь сначала, я тебе на колени положу, а то Генка у нас тяжелый, четыре килограмма вытянул здоровячек! — и она, смеясь, осторожно опус-тила этот увесистый комок мне на колени. Я хотел сказать, что неправда, я его гораздо здоровее, даже так видно, а, если с него еще и пеленки снять, то, наверное, он будет совсем как дистрофан (этим словом, о значении которого мне приходилось только до-гадываться, обзывалась соседская девчонка, зато я, когда вокруг не было взрослых, называл ее ябеда-говнядина, за то, что она рассказала моей маме про то, как я слу-чайно попал в ее жирного кота палкой, когда с друзьями играли в войнушку, отчего она сразу сиренила на всю улицу, а я довольный делал куда подальше ноги), но потом передумал.
— Ну вот, ты ведь хотел братика, — сказал отец, который уже разделся, подошел ко мне и присел рядом на корточки, — давай-ка посмотрим не замерз ли у нас кто слу-чайно, — он приподнял кончик одеяла и я, вытянув шею, увидел розовые щечки, малю-сенький носик.
Былое медленно, с неохотой всплывает из глубин памяти, вызывая двойствен-ные чувства ностальгической грусти, прошибающей слезу, и беспечной детской радо-сти. Вспоминаю теперь и понимаю, что, несмотря ни на что, то были лучшие годы в моей жизни и вовсе не потому, что это было детство, нет, хотя и это тоже правда.
А уже в следующем 1963 году гладкая ткань безоблачного бытия стала превра-щаться в лохмотья.
У нашей семьи был отдельный большой бревенчатый дом, выкрашенный в зе-леные тона со светлой летней верандой, просторными сенями, наполненными запа-хами хлебной муки, древесной трухи и забивающий их запах солярки, которую отец когда-то пролил и теперь он витал там уже ни один год, не исчезая по каким-то мисти-ческим причинам. На заднем дворе росли четыре исправно плодоносящие яблони и несколько кустов колючего крыжовника вперемешку с красной и черной смородиной. Мне наш дом всегда казался таким добродушным чуть сгорбленным толстяком, вы-глядывающим из кустов сирени на дорогу, особенно, когда вечером отец растапливал печь и из некогда белой, но посеревшей от копоти и сажи трубы начинал валить дым. В это время подходить к печке мне не разрешалось — «разные случаи бывают» — строго говорила мать и отводила меня в соседнюю комнату, где мы удобно устроив-шись на диванчике рассматривали фотографии животных, птиц, насекомых и других представителей фауны средней полосы в«Жизни животных» Брема и ждали, когда отец даст нам добро, чтобы присоединиться к нему. А если мать была занята я бежал на чердак, чтобы зарывшись по голову в кучу старого тряпья, прижаться спиной к теп-лой известке, которой довольно небрежно были вымазаны кирпичи печной трубы, и, окончательно пригревшись, мечтал о бесконечных просторах космоса. Наверное, как и большинство мальчишек, я хотел стать космонавтом и быть похожим на Гагарина.
Отец ушел в роддом ранним утром, когда я еще спал. Мать целый месяц лежала в больнице, врачи были почти уверенны, что беременность придется прервать — так плохо она себя чувствовала и вот только неделю назад ее перевели в отделение для рожениц. Все говорили, что ей здорово повезло — ребенок не только выжил, но и ро-дился совершенно нормальным. И теперь мне не дает покоя мысль — а что, если бы все вышло иначе, если бы (как не ужасно это звучит) произошел выкидыш? Как бы все повернулось? Но тут же обрываю себя — ничего бы не изменилось! И я это, слава Богу, понимаю.
Они принесли его морозным декабрьским утром всего закутанного в пеленки, одеяльца и тому подобные тряпки, необычайно веселые, запуская с улицы в сени клубы пара, благодаря которым были похожи на добрых джинов, выпущенных на волю после долгого заточения.
— Максимка, иди посмотри, кого мы принесли! — чуть охрипшим голосом ска-зала мама и протянула холодный с мороза сверток из толстенного байкового одеяла в белой наволочке, в который был завернут Генка, — возьми, подержи его, я шубу сниму, Ой! Нет! Нет! Лучше сядь сначала, я тебе на колени положу, а то Генка у нас тяжелый, четыре килограмма вытянул здоровячек! — и она, смеясь, осторожно опус-тила этот увесистый комок мне на колени. Я хотел сказать, что неправда, я его гораздо здоровее, даже так видно, а, если с него еще и пеленки снять, то, наверное, он будет совсем как дистрофан (этим словом, о значении которого мне приходилось только до-гадываться, обзывалась соседская девчонка, зато я, когда вокруг не было взрослых, называл ее ябеда-говнядина, за то, что она рассказала моей маме про то, как я слу-чайно попал в ее жирного кота палкой, когда с друзьями играли в войнушку, отчего она сразу сиренила на всю улицу, а я довольный делал куда подальше ноги), но потом передумал.
— Ну вот, ты ведь хотел братика, — сказал отец, который уже разделся, подошел ко мне и присел рядом на корточки, — давай-ка посмотрим не замерз ли у нас кто слу-чайно, — он приподнял кончик одеяла и я, вытянув шею, увидел розовые щечки, малю-сенький носик.
Страница 1 из 7
