Эта история, навсегда изменившая мою жизнь произошла в то далекое неспо-койное время, когда «Карибский кризис» достиг своего апогея, а первые открытые экономические требования рабочих в Новочеркасске закончились трагедией. Боль-шинство людей у нас в Кирове жили сразу по несколько семей в двухэтажных дере-вянных домах, грубо обитыми серыми от старости и непогоды досками с печным ото-плением. Тогда это было нормой даже для областного центра, но никто не жаловался.
Добавить в моё избранное
26 мин, 35 сек 12971
Генка спал, причмокивая во сне, но как только отец отвернулся, обсу-ждая с матерью имя нашего нового члена семьи, он вдруг открыл глаза и уставился на меня. Взгляд его довольно красивых карих и, как показалось, очень холодных глаз за-стал врасплох, что-то в них было не так. Тогда я был еще мал, но теперь, вспоминая свои ощущения, понимаю, что было странно. Если вы когда-нибудь обращали внима-ние на новорожденного младенца, то не могли не заметить, что взгляд его постоянно блуждает, он не на чем не задерживается осмысленно (если намеренно не привлекать внимание), ребенок смотрит сквозь предметы, сквозь вас, словно пытаясь найти какой-то скрытый смысл, а потом изо всех сил зажмуривается и кричит, углядев видно что-то воистину для себя ужасное. Генка же смотрел так будто бы понимал, что видит сво-его брата, с которым придется делится комнатой, игрушками и, самое главное, роди-тельским вниманием. А еще он усмехался Сомнения не могло быть, хоть в это и трудно поверить. На мгновение мне захотелось сбросить с колен это существо с гла-зами провидца, всего лишь на мгновение, но я почувствовал прикосновение ледяных пальцев к затылку и мурашки разбежались по спине, заставив нервно сглотнуть. В следующую секунду отец вновь повернул голову к Генке, тот моргнул и, скорчив плаксивую рожицу, зашелся в протяжном плаче.
— Ну, маленький, перестань, они не хотели тебя напугать, — мать забрала его у нас и понесла в мою «комнату» покачивая на руках, где была специально сделана ма-ленькая кроватка, — ничего мужикам доверить нельзя, спи мой хороший, уу-у, уу-у, уу-у.
Отец, обняв меня за плечи, что-то говорил, но впервые я его совсем не пони-мал, в горле стоял комок и очень хотелось помыть руки, так сильно, что я, сославшись на крайнюю надобность, побежал к умывальнику. Вечером мы все пили чай со слад-кими пирожками, специально испеченными мамой по поводу прибавления в нашем семействе, и я, высасывая густую яблочную начинку, неожиданно понял, что с сего-дняшнего дня моя одинокая сладкая жизнь кончилась.
После того как Генка окончательно поселился в моей «комнате»(так я называл участок избы отгороженный крашенной в розовый цвет фанерой, где стояла моя кро-вать, а рядом генкина«люлька») я потерял покой. Не знаю, что меня толкало, но часто, определив по тихому сопению, что Генка спит, я подкрадывался к его кроватке и за-глядывал внутрь. В девяти из десяти случаев он мирно спал, вытянув губы трубочкой, но иногда, иногда я встречал взгляд его карих глаз, которые в полумраке (шторы почти всегда здесь были закрыты) казались чернее, чем шерсть нашего кота Черно-морца, открытых ровно настолько, чтобы не быть прищуренными или распахнутыми и ту усмешку (я твердо убежден, что младенцы могут усмехаться так же злобно как ра-достно смеяться), которая так напугала меня еще в момент первой нашей встречи. Обычно после этого я бежал на верх, на чердак и уткнувшись лицом в пыльное тряпье плакал, а потом свернувшись калачиком ждал пока не высохнут слезы, не понимая в чем дело, чего я так боюсь, но чувствуя, что брата уже ни когда не смогу полюбить. Здесь в темноте, нарушаемой только полосками света, сочащегося из дырок в стенах, мне казалось гораздо безопаснее и совсем не страшно, чем внизу с отцом, мамой и ма-леньким братом. Потом я засыпал. А через неделю или две, когда никого дома не было, снова подходил к «люльке» как к рулетке.
После таких случаев Генка не кричал по ночам дня три, а то и все четыре, роди-тели нарадоваться им не могли. Естественно они не понимали меня, Генка им ничего не показывал (или они не хотели видеть), наверное принимали за обычную детскую ревность. Да, если быть до конца откровенным, то я немного чувствовал себя лишним. Многое с его появлением изменилось в нашем доме. Разговоров только и было о том, как сегодня «Генка так смешно угукал» или«как спокойно купался» кругом Генка да Генка — «малепусечка наша». Раньше бывало отец приходил с работы, ужинал, обсуж-дая с матерью последние городские новости, потом занимался по хозяйству, а ближе к вечеру особенно в дождливые дни, когда я не пропадал на улице, мы играли в только нам известные игры. Особенно мне нравилась такая: отец садил меня на колени, скла-дывал пальцы так, что наружу из кулака торчали указательный палец и мизинец — это была «казара». Мой дед называл так личинок стрекоз, которых мы с ним летом в де-ревне вылавливали бреднем из пересохших озер для рыбалки и сходство было порази-тельным, когда отец начинал двигать пальцами, совсем как казара, когда держишь ее за брюшко, стараясь защекотать меня, а я во всю веселился, пытаясь взять «казару за рога». Иногда мы начинали спорить так бурно кто же все таки победил (до конца пра-вила не были определены и каждый раз были новыми), что и без того беспокойная игра переходила в настоящую потасовку, зато здесь существовали строгие ограниче-ния и назывались аристократическим словом классические правила — отец должен был стоять на коленках, а я мог в полный рост нападать, стараясь повалить его на лопатки, тоже самое старался сделать и он, а победителями мы выходили с довольно подозри-тельной очередностью, но мысль о том, что кто-то может поддаваться в голову мне никогда не приходила.
— Ну, маленький, перестань, они не хотели тебя напугать, — мать забрала его у нас и понесла в мою «комнату» покачивая на руках, где была специально сделана ма-ленькая кроватка, — ничего мужикам доверить нельзя, спи мой хороший, уу-у, уу-у, уу-у.
Отец, обняв меня за плечи, что-то говорил, но впервые я его совсем не пони-мал, в горле стоял комок и очень хотелось помыть руки, так сильно, что я, сославшись на крайнюю надобность, побежал к умывальнику. Вечером мы все пили чай со слад-кими пирожками, специально испеченными мамой по поводу прибавления в нашем семействе, и я, высасывая густую яблочную начинку, неожиданно понял, что с сего-дняшнего дня моя одинокая сладкая жизнь кончилась.
После того как Генка окончательно поселился в моей «комнате»(так я называл участок избы отгороженный крашенной в розовый цвет фанерой, где стояла моя кро-вать, а рядом генкина«люлька») я потерял покой. Не знаю, что меня толкало, но часто, определив по тихому сопению, что Генка спит, я подкрадывался к его кроватке и за-глядывал внутрь. В девяти из десяти случаев он мирно спал, вытянув губы трубочкой, но иногда, иногда я встречал взгляд его карих глаз, которые в полумраке (шторы почти всегда здесь были закрыты) казались чернее, чем шерсть нашего кота Черно-морца, открытых ровно настолько, чтобы не быть прищуренными или распахнутыми и ту усмешку (я твердо убежден, что младенцы могут усмехаться так же злобно как ра-достно смеяться), которая так напугала меня еще в момент первой нашей встречи. Обычно после этого я бежал на верх, на чердак и уткнувшись лицом в пыльное тряпье плакал, а потом свернувшись калачиком ждал пока не высохнут слезы, не понимая в чем дело, чего я так боюсь, но чувствуя, что брата уже ни когда не смогу полюбить. Здесь в темноте, нарушаемой только полосками света, сочащегося из дырок в стенах, мне казалось гораздо безопаснее и совсем не страшно, чем внизу с отцом, мамой и ма-леньким братом. Потом я засыпал. А через неделю или две, когда никого дома не было, снова подходил к «люльке» как к рулетке.
После таких случаев Генка не кричал по ночам дня три, а то и все четыре, роди-тели нарадоваться им не могли. Естественно они не понимали меня, Генка им ничего не показывал (или они не хотели видеть), наверное принимали за обычную детскую ревность. Да, если быть до конца откровенным, то я немного чувствовал себя лишним. Многое с его появлением изменилось в нашем доме. Разговоров только и было о том, как сегодня «Генка так смешно угукал» или«как спокойно купался» кругом Генка да Генка — «малепусечка наша». Раньше бывало отец приходил с работы, ужинал, обсуж-дая с матерью последние городские новости, потом занимался по хозяйству, а ближе к вечеру особенно в дождливые дни, когда я не пропадал на улице, мы играли в только нам известные игры. Особенно мне нравилась такая: отец садил меня на колени, скла-дывал пальцы так, что наружу из кулака торчали указательный палец и мизинец — это была «казара». Мой дед называл так личинок стрекоз, которых мы с ним летом в де-ревне вылавливали бреднем из пересохших озер для рыбалки и сходство было порази-тельным, когда отец начинал двигать пальцами, совсем как казара, когда держишь ее за брюшко, стараясь защекотать меня, а я во всю веселился, пытаясь взять «казару за рога». Иногда мы начинали спорить так бурно кто же все таки победил (до конца пра-вила не были определены и каждый раз были новыми), что и без того беспокойная игра переходила в настоящую потасовку, зато здесь существовали строгие ограниче-ния и назывались аристократическим словом классические правила — отец должен был стоять на коленках, а я мог в полный рост нападать, стараясь повалить его на лопатки, тоже самое старался сделать и он, а победителями мы выходили с довольно подозри-тельной очередностью, но мысль о том, что кто-то может поддаваться в голову мне никогда не приходила.
Страница 2 из 7
