Максимка

На нем была шерстяная узорчатая жилетка, надетая поверх рубашки, теплые домашние штаны и меховые тапки, которые по его клятвен-ным заверениям, были сделаны из шкуры медведя, убитого той осенью им самим на охоте. Отец пожал Михалычу руку, а я сказал «Здравствуйте» и мы прошли в прихо-жую.

— Здравствуй, здравствую, Максим, давненько не заглядывал, давай пальто по-вешу, — Михалыч, улыбаясь, принял мое и отцовское пальто и повесил в шкаф, — А Митьки то сегодня нет.

— Почему? — я и не пытался скрыть разочарования.

— Они с маманькой уехали на выходные к бабушке, он ведь не знал, что ты так неожиданно нагрянешь, — попытался он оправдать Митьку. Я замялся и обиженно по-смотрел на отца. Тот сосредоточенно смотрел в зеркало, пытаясь уложить непра-вильно слежавшиеся под шапкой и теперь торчащие во все стороны волосы.

— Ну что же вы там копаетесь, проходите, на улице такой мороз замерзли навер-ное, сейчас чаю вскипячу, — он пошел на кухню, не переставая говорить, — что-то весна нынче не больно спешит. У нас дома тоже холодно, батареи ни черта не греют. Вчера даже конфорку включал, чтоб теплей было, — пожаловался он и, высунув голову из-за двери, мотнул в сторону тумбочки и сказал, — вон там тапочки есть, выбирайте какие подойдут.

Отец порылся в ящиках и выбрал себе большие тапочки с обрезанными запят-никами, а мне дал Митькины, одна из которых немного просила каши, после того как однажды он, уронив банку с гвоздями на новый унитаз, пробил в нем довольно вну-шительную дыру и отец выпорол его тут же у изувеченного белого постамента его же тапочкой, так что Митька потом еще неделю морщился, когда садился, а тапочка так и осталась этаким напоминанием о содеянном.

Минут через десять Михалыч вернулся, неся на подносе три кружки с чаем, от которых поднимался парок, свежий батон, аппетитный запах которого заставил меня потянуть носом воздух, вызывая непреодолимое желание его съесть, и внушительных размеров вазочку с клубничным вареньем. Мы сели за стол и стали пить чай. Вот это мне нравилось, и я положил в кружку еще пару ложек сахару, сделав вид, будто не за-метил, что чай и так сладкий. И никаких тебе — «Варенье сладкое, еще в чай сахар бу-хаешь! Слипнется все!». Отец заговорил о работе. А я стал думать о том, что, когда у нас будет своя квартира в кирпичном доме, как это будет здорово, что тогда помыть свою кружку не будет ни каких проблем, просто подставь под струю к тому же теплой и не просто теплой, а какой-надо-такой-и-сделаешь воды и не надо будет бегать за два квартала к колонке, а потом с полными ведрами возвращаться, боясь поскользнуться на обледеневшем тротуаре перед самым домом. Когда у нас будет квартира я сам буду мыть посуду каждый день. А еще в квартире у Михалыча был душ, правда отец гово-рил, что такое шикарное устройство есть во всех современных квартирах, но все равно мне казалось просто невозможным, что в нашей будущей он тоже будет. Но больше всего меня поражал телевизор «Рубин» он стоял на специальной крутящейся тумбе и иногда Михайлович включал его — это было просто чудо, на которое приходили смот-реть даже соседи, потому что, оказывается, телевизор с квартирой не поставляется. Даже само название я обычно произносил по слогам — Ру-бин с благоговейным трепе-том и был абсолютно уверен, что не может быть ничего лучше этого слогосочетания. С замиранием сердца я смотрел как диктор рассказывает последние известия происхо-дящие в мире, как показывают парад войск на Красной площади и не понимал как люди умудряются поместиться в таком сравнительно небольшом ящике. Однажды я спросил об этом Митьку он громко засмеялся и, больно щелкнув меня в лоб весь раз-дуваясь от гордости начал менторским тоном разъяснять, что люди вовсе не в телеви-зоре, а далеко в Москве и только их изображение передается с помощью специальных волн сюда в телевизор и тут про-ци-ру-тся (это слово он произнес по слогам) на кине-скоп. Но по-моему, он и сам не понимал какую чушь несет.

— Ну и сколько ты их там насчитал?

— А? — я ошарашено поднял голову от кружки. Михалыч, улыбаясь, смотрел поверх очков на меня, отца за столом не было, он накинув михалычев тулуп курил на балконе.

— Кого?

— Чаинок, — сказал Михалыч и кивнул на кружку, — ты так озабоченно их считал.

— Не, просто задумался, — я почему-то покраснел и стал скрести ложкой по дну кружки.

— А о чем, если не секрет?

— Да так, ничего особенного, — я достал ложку и облизнул ее.

— Может тебе еще чаю налить? — спросил Михалыч и привстал.

— А варенье еще есть?

— Для хорошего гостя всегда найдется, — он взял мою кружку с вазочкой и через минуту вернулся.

— Как мама поживает? Не болеет? — спросил он, пододвигая ко мне варенье.

— Нет, все нормально, — я знал, что с набитым ртом говорить нехорошо, но никто ведь не возражал, хотя это тоже не аргумент.

— А братишка как?