Максимка

Он подошел к перилам, выпустил струю дыма вниз, стараясь попасть через колечко в резной решетке балкон-ного заграждения, и вновь пожалел о том, что оставил сына наедине с Михалычем. Жена уже месяц уговаривала его что-нибудь предпринять с Максимкой, но не мог же он идти к своему участковому педиатру с просьбой посмотреть сына потому, что в по-следние месяцы он изменился, большую часть времени проводит на улице, но не с ре-бятами, а во дворе дома, один, хотя еще недавно они с матерью в половину одинна-дцатого ходили искать его не в силах больше ждать дома, а когда находили торопя-щегося домой, он с детской наивностью, но очень убедительно объяснял задержку тем, что «я спрашивал два раза время, а у них часов не было, а у третьего прохожего они остановились, вот из-за него я и опоздал» и чуть позже не без намека добавлял совсем уж откровенную ложь — «вот если б у меня были свои часы, я бы всегда приходил во время». Еще недавно их сын не плакал по ночам, а когда его будили мокрого от пота и такого бледного, что было видно в полумраке комнаты, всхлипывая, говорил, что его маленький братик, который тихо посапывал напротив вылезает из «люльки» пугает его и просил не уходить. Однажды Королев попытался поговорить с Максимкой, по-пытался объяснить, что теперь, когда их стало четверо забот по хозяйству не убави-лось, а только прибавилось, что маленькие дети, особенно младенцы, требуют очень много внимания, иначе из них вырастают преступники, которых сажают по тюрьмам, а Максим уже большой, как-никак на следующий год в школу уже и ранец есть. Разго-вор закончился вроде бы удачно — отец с сыном обменялись рукопожатиями и догово-рились больше никого не бояться, не хныкать и не надоедать маме по пустякам, но че-рез каких-то пару дней Королев понял, что все старания были напрасны. На стройке в один из«технических» перерывов он поделился своими проблемами с Михалычем и тот обещал помочь.

— Заходите как-нибудь ко мне, что-нибудь придумаем, — сказал он тогда, а те-перь, затягиваясь в который раз, Королев понимал, что сделал глупость. «Свое держи при себе, Лешка, и не позволяй никому совать в него нос» — часто говаривал его дед и это, пожалуй, все, что осталось о нем в памяти, не считая вязкого тянущего противно сладковатого запаха исходящего из-за печки их деревенского домика, где доживал свои последние дни умирающий от рака дед.

Королев поморщился и поплевав на указательный и большой пальцы тща-тельно раздавил любезно предложенную Михалычем папиросу. В этот момент в ком-нате раздался крик, в котором отчетливо слышался страх. Крик Максимки.

Королев как разжатая пружина рванулся и плечом толкнул балконную дверь так, что стекло негодующе зазвенело, тулуп соскользнул с плеч. Дверь распахнулась, то есть должна была распахнуться, но верхний угол зацепился за штору и, запутав-шись в тюле, она застряла, открывшись на какие-нибудь сантиметров пятнадцать. Впервые Королев почувствовал как сильно может биться сердце, так что, казалось, будто грудная клетка выгибается под ударами взбунтовавшегося органа. «Чертова дрянь» — он почувствовал как страх тонкими иголочками начал покалывать кожу, плотно обтянувшую череп, и дрожащими руками попытался освободить дверь, с тем же успехом можно было вежливо попросить ее открыться. В этот момент крик повто-рился и теперь нотки страха сменились злобой, даже яростью. Волной накатившая па-ника резко сжала и выпрямила его мышцы. Тюль затрещал, двойная дверь под напо-ром, более не сдерживаемая ни чем, со звоном распахнулась, осколки рифленого вит-ража посыпались на Королева, но он не обращая на них внимания рванулся в комнату.

Максимка лежал на спинке упавшего стула крепко прижимая одной рукой к лицу сдернутую со стола скатерть, словно пытаясь спрятаться за нее, а другая без-вольно лежала на груди. Осколки фарфоровой сахарницы лежали на засыпанном са-харным песком полу вокруг головы. Волосы, правую щеку и нос уже заливала алая кровь, смешиваясь с сахаром и растворяя его. Михалыч с отвисшей челюстью, прижав дрожащие руки к груди, стоял рядом на коленях.

— Максим, Максимка! — голос Королева сорвался. Он подбежал к нему и прижал к себе, чувствуя каким-то шестым чувством, что все гораздо хуже, чем может себе представить.

Королев поднял Максимку и, забыв про все — про шапку, пальто, ботинки (за ними он так и не вернулся) и про холод на улице, пошел в ближайшую больницу, крепко прижимая сына к груди. Шел как мог быстро, помечая путь каплями крови, ка-пающей на грязный затвердевший снег тротуара с волос его сына. Он видел только белки закатившихся глаз, видел их, когда рядом остановился «Уазик» и охающий му-жик подвез его к поликлинике, видел их, когда уже самое страшное осталось позади, и видел их каждую ночь — эта страшная белизна не давала спать, воплощаясь в самые жуткие кошмары, пока смерть, не заставившая себя долго ждать, освободила его от этой муки.