Эта история, навсегда изменившая мою жизнь произошла в то далекое неспо-койное время, когда «Карибский кризис» достиг своего апогея, а первые открытые экономические требования рабочих в Новочеркасске закончились трагедией. Боль-шинство людей у нас в Кирове жили сразу по несколько семей в двухэтажных дере-вянных домах, грубо обитыми серыми от старости и непогоды досками с печным ото-плением. Тогда это было нормой даже для областного центра, но никто не жаловался.
Добавить в моё избранное
26 мин, 35 сек 12976
Операция прошла успешно, но врачи недвусмысленно дали понять, что нобе-левскую премию мне уже никогда не получить и, если я когда-нибудь заговорю, то это будет первый случай в медицине. Лечить отказались — нет средств — методики для провинциального городка слишком дорогие. В управлении строительством в помощи отказали. Отец перешел в другое СМУ. Обвинений Михалычу никаких, конечно, не предъявили, во-первых, против него ничего не было, ни отпечатков, ни других улик, а главное, не было мотивов, а во-вторых, отец понимал, что плату за свои ошибки нельзя перекладывать на других. Митьку я больше не видел, да и вообще из старых друзей у меня ни кого не осталось, квартиру в кирпичном доме мы, естественно, не получили. Меня больше не оставляли дома одного, на неделю отправляли к бабушке, у нее тоже был свой дом на Филейке и только выходные проводил дома. О тех временах тяжело вспоминать. Помню, круглый день я сидел дома (про школу даже не вспоми-нали) и ни о чем не думал, чувствуя как погружаюсь в пустоту.
Гибель отца на стройке через год так до конца и не осозналась мной. Ужасная смерть. Даже представить невозможно как зависит человеческая жизнь от случайно-стей. Всего лишь какой-то изношенный проржавевший болтик, вовремя не смененный непросыхающими «ребятами» и вот я, вцепившись в юбку плачущей матери, смотрю на гроб, в котором под простыней лежит мой, а по контурам даже не напоминающий человека.
Мою мать всегда считали сильной и волевой женщиной, но после смерти отца в ней что-то надломилось и духовно и физически. Она стала сидеть со мной и с Генкой. В те дни она изменилась до неузнаваемости. Генка уже довольно сносно научившийся ходить, пошатываясь неуклюже топал за ней по дому, пытаясь зацепиться за юбку, у него не получалось и он падал, заходясь в протяжном плаче. Мать брала его на руки, качала и уносила к кроватке, где он постепенно затихал, а она возвращалась, садилась на диван, опустив руки на колени, глубоко вздыхала, и в эти мгновения я, сидел у печки, обхватив коленки руками и уткнувшись в них носом, видел ее постаревшей на полвека, и чувство какой-то безысходности и одиночества с новой силой тянуло меня в бездну отчаяния.
Для нее все кончилось осенью шестьдесят шестого. Врачи вынесли вердикт — инфаркт миокарда. Нас с Генкой отправили в детдома, в разные. Меня для слабоум-ных, его в обычный. Бабушка ни чем не могла нам помочь, она умерла за неделю до этого.
В детдоме мое состояние не улучшилось, наверное немота способствовала этому. Я не сдружился ни с кем, в 1973 году меня перевели в больницу для душевно-больных, где провел 26 тягостных лет, но сейчас это уже не имеет значения — в новом году с круглой и, должно быть, магической датой 2000 произошло чудо. Чудо, иначе не назовешь! Не могу сказать почему, да разве можно сказать — почему свершаются чудеса? Конечно, нет! Оно свершилось и все тут! Утром 3 марта нам на завтрак дали по большому куску клубничного пирога по случаю праздника дня открытия больницы, (а за обедом пообещали большой торт), именно тогда «черная дыра» в моем мозге, по-глощающая до этого все мысли-искорки, выпустила из своих объятий маленький лу-чик, в нем было всего несколько едва заметных огоньков, но я замер как громом пора-женный. Потом осторожно вышел из-за стола, недоев пирог, выпросил у сестры ка-рандаш (бумагу я взял в туалете), ушел в палату и начал вспоминать, и вновь за много лет начал думать, думать о чем то конкретном — о себе, а потом начал писать, хотя до этого не мог написать даже своего имени. Как приятно выводить буквы, складывать в слова, слова в предложения, расширяя лучик из нескольких огоньков, до широкого приятно грохочущего искрящегося красками потока воспоминаний, непрерывно лью-щегося в голове, рушащего давнишнюю плотину. И беда, так долго не отпускавшая меня, ушла!
Мой доктор не поверил глазам, когда увидел эти «записки слабоумного» напи-санные карандашом на туалетной бумаге, а когда поверил и я ответил на его вопросы, записывая их в его блокнот, он искренне улыбнулся, похлопал меня по плечу и сказал, что говорить о том, что я иду на поправку, это значит ни о чем не говорить. Со своей стороны он преподнес такой сюрприз, что у меня дыхание перехватило. Он поискал справки обо мне, моем прошлом, родне в документации и выяснил… Генка, мой бра-тан Генка, который даже не подозревал о существовании брата, служил под Кировом. Оказывается после детдома за отличное поведение и успеваемость он был направлен в Ленинградское военное училище, служил на севере, а теперь волей судьбы попал на родину. Я до сих пор не могу поверить, что завтра он придет сюда! У меня так много вопросов! Он ведь меня совсем не знает, но я так хочу его увидеть!
Гибель отца на стройке через год так до конца и не осозналась мной. Ужасная смерть. Даже представить невозможно как зависит человеческая жизнь от случайно-стей. Всего лишь какой-то изношенный проржавевший болтик, вовремя не смененный непросыхающими «ребятами» и вот я, вцепившись в юбку плачущей матери, смотрю на гроб, в котором под простыней лежит мой, а по контурам даже не напоминающий человека.
Мою мать всегда считали сильной и волевой женщиной, но после смерти отца в ней что-то надломилось и духовно и физически. Она стала сидеть со мной и с Генкой. В те дни она изменилась до неузнаваемости. Генка уже довольно сносно научившийся ходить, пошатываясь неуклюже топал за ней по дому, пытаясь зацепиться за юбку, у него не получалось и он падал, заходясь в протяжном плаче. Мать брала его на руки, качала и уносила к кроватке, где он постепенно затихал, а она возвращалась, садилась на диван, опустив руки на колени, глубоко вздыхала, и в эти мгновения я, сидел у печки, обхватив коленки руками и уткнувшись в них носом, видел ее постаревшей на полвека, и чувство какой-то безысходности и одиночества с новой силой тянуло меня в бездну отчаяния.
Для нее все кончилось осенью шестьдесят шестого. Врачи вынесли вердикт — инфаркт миокарда. Нас с Генкой отправили в детдома, в разные. Меня для слабоум-ных, его в обычный. Бабушка ни чем не могла нам помочь, она умерла за неделю до этого.
В детдоме мое состояние не улучшилось, наверное немота способствовала этому. Я не сдружился ни с кем, в 1973 году меня перевели в больницу для душевно-больных, где провел 26 тягостных лет, но сейчас это уже не имеет значения — в новом году с круглой и, должно быть, магической датой 2000 произошло чудо. Чудо, иначе не назовешь! Не могу сказать почему, да разве можно сказать — почему свершаются чудеса? Конечно, нет! Оно свершилось и все тут! Утром 3 марта нам на завтрак дали по большому куску клубничного пирога по случаю праздника дня открытия больницы, (а за обедом пообещали большой торт), именно тогда «черная дыра» в моем мозге, по-глощающая до этого все мысли-искорки, выпустила из своих объятий маленький лу-чик, в нем было всего несколько едва заметных огоньков, но я замер как громом пора-женный. Потом осторожно вышел из-за стола, недоев пирог, выпросил у сестры ка-рандаш (бумагу я взял в туалете), ушел в палату и начал вспоминать, и вновь за много лет начал думать, думать о чем то конкретном — о себе, а потом начал писать, хотя до этого не мог написать даже своего имени. Как приятно выводить буквы, складывать в слова, слова в предложения, расширяя лучик из нескольких огоньков, до широкого приятно грохочущего искрящегося красками потока воспоминаний, непрерывно лью-щегося в голове, рушащего давнишнюю плотину. И беда, так долго не отпускавшая меня, ушла!
Мой доктор не поверил глазам, когда увидел эти «записки слабоумного» напи-санные карандашом на туалетной бумаге, а когда поверил и я ответил на его вопросы, записывая их в его блокнот, он искренне улыбнулся, похлопал меня по плечу и сказал, что говорить о том, что я иду на поправку, это значит ни о чем не говорить. Со своей стороны он преподнес такой сюрприз, что у меня дыхание перехватило. Он поискал справки обо мне, моем прошлом, родне в документации и выяснил… Генка, мой бра-тан Генка, который даже не подозревал о существовании брата, служил под Кировом. Оказывается после детдома за отличное поведение и успеваемость он был направлен в Ленинградское военное училище, служил на севере, а теперь волей судьбы попал на родину. Я до сих пор не могу поверить, что завтра он придет сюда! У меня так много вопросов! Он ведь меня совсем не знает, но я так хочу его увидеть!
Страница 7 из 7
