Если вы читаете эту тетрадь, то заклинаю вас: остановите поезд, и покиньте его любой ценой. Если, конечно, еще не поздно. Я выношу это предупреждение сюда, в самое начало, ибо свой шанс я упустил, пока со смесью страха и любопытства листал старые, пожелтевшие страницы. Покиньте дневник. Оставьте его в покое, и бегите. Все дальнейшие записи могут вам пригодиться, в случае, если за окном туман, а стоп-кран не работает. Что ж. Я пытался помочь вам. Кто знает — быть может, это не в моих силах, и тот, кто нашел это проклятую рукопись обречен дополнить ее мрачные страницы своей частью истории.
Добавить в моё избранное
10 мин, 26 сек 5222
Этот дневник я нашел под нижней полкой в своем купе. Поскольку у меня было достаточно времени для того, что бы его прочитать — и не один раз — я переписал его на более новой бумаге, так как самые старые страницы буквально разваливались в руках. Далее и впредь я расположу записи не в хронологическом, но в логическом порядке. Здесь — судьбы многих людей. Некоторые, которые повторяли участь других — я не стал заносить в эту рукопись. Иные были слабы духом. Некоторые — слишком отважны. Имена и места я опустил из различных соображений — впрочем, ни время, ни, тем более, место уже не уместны. Я не знаю чем их истории закончились, и ведет ли хоть одна дорога прочь из этого места. Итак, далее по порядку, определенному мной:
Запись первая.
20е января 1980.
Проклятая метель никак не утихнет. Мы уже почти четыре часа ползем сквозь буран со скоростью беременной черепахи. Думаю, на встречу я точно опоздаю. Мой сосед по купе — пожилой мужчина — это какая-то квинтэссенция худшего в мире попутчика. От него разит перегаром, он храпит, а его носки воняют так, словно он их год не менял. Самое ужасное — открыть окно нельзя — снаружи слишком холодно! Я уже общался с проводником, и просил перевести меня в другое купе, однако тот ответил, что это будет возможно только на ближайшей станции — когда они смогут уточнить, нету ли брони на какое-то из свободных мест. *неразборчиво*… имо торчать в проклятом купе. Подожду в коридоре, пока не доберемся до полустанка.
21 января.
Великолепно. Несмотря на вонь и храп, я все же поспал. Снаружи уже даже не метель, а — буквально — завеса из снега. Поезд остановился еще в час ночи, и, вынужденный уступить проводнику, я отправился спать со своим попутчиком.
Проклятье! мы торчим тут уже почти 12 часов! Самое ужасное — это то, что закончился чай, и уже банально нечем себя занять. Благо, хотя бы топят хорошо.
Проводник, спустя почти 16 часов, наконец, согласился пересадить меня в другое купе, однако мое ликование было недолгим: дверь в другой вагон не открывалась, даже не смотря на наши общие усилия. Он предположил, что дверь примерзла, или заела. Как неудачно, что я еду в хвостовом вагоне! Заднюю дверь замело, и окно все засыпано снегом. Буду спать в коридоре. Спутник по купе хоть и проснулся, но первым делом выудил из сумки початую бутылку, и, прикончив ее и палку колбасы за считанные минуты, опять завалился спать.
22 января.
Несмотря на голод, я рад: поезд тронулся. Вьюга прекратилась, теперь за окном в голубых вечерних сумерках проплывает подернутый белесой дымкой лес. Ползем мы небыстро, но — ползем. По моему ощущению, все быстрее. Видимо, мы покинули зону катаклизма, и на всех парах мчимся к долгожданному перрону. Господи, как же хочется прогуляться по свежему воздуху.
22 января, вечер.
Ничего не понимаю. Лес тянется бесконечной стеной стволов. Сумерки даже не собираются переходить в день или ночь. Проводник растерян, сосед требует выпивки, но её нет — и он по этому поводу закатил скандал.
23 января.
Мы все еще едем. Что за чертовщина! При всем желании мы уже должны были проехать хоть какой-то поселок! Проводник бледный, и пытается успокоить. Говорит, что, видимо, мы поехали каким-то обходным путем. Что за обходной путь лежит через места без единого поселения!
24 января.
Только что понял, что попутчик пропал. Вышел в туалет, и отсутствует уже час. Проклятые деревья сводят меня с ума.
25 января.
Странно, но я только сейчас понял, что не голоден, и не испытываю жажды. Более того, я не спал уже сутки, и не хочу спать. Могу лежать с закрытыми глазами, но сон не идет. Чертовщина какая-то. Если так пойдет дальше, то я попытаюсь что-нибудь предпринять.
26 января.
Почти неделя в долбаном поезде. Невыносимо. Сижу и таращусь на чертов лес.
27 января.
К черту.
У меня всего два объяснения. Либо я умер, и попал в ад. Либо рехнулся, и сейчас сижу, пускаю слюни у окна или в палате какого-нибудь дурдома. Так или иначе, я намерен с этим покончить. Надеваю все, что есть теплого, буду выпрыгивать на ходу.
Проклятье! Дверь не поддается. Однако мне удалось выбить стекло в задней двери. Попытаюсь протиснуться.
Запись вторая.
15 марта 1974 (Начало опущено в виду его частичного или полного совпадения с предыдущим текстом.).
Мы едем уже неделю. Все очень напуганы. Бескрайние поля за окном, подернутые клочьями тумана — вот и весь пейзаж. И эти проклятые сумерки! Боже милостивый, ниспошли нам благословенье свое, даруй выход из этого чистилища!
Мы молились — все вместе. Даже нагловатая и самоуверенная А. (Еще и красится как шлюха!).
16 марта 1974.
Мы заперты! Невозможно выйти из купе! Господи! Нам так страшно! И. рыдала и умоляла открыть двери. А. пыталась ее приободрить и предположила, что нам в чай добавили ЛСД, или еще чего.
Запись первая.
20е января 1980.
Проклятая метель никак не утихнет. Мы уже почти четыре часа ползем сквозь буран со скоростью беременной черепахи. Думаю, на встречу я точно опоздаю. Мой сосед по купе — пожилой мужчина — это какая-то квинтэссенция худшего в мире попутчика. От него разит перегаром, он храпит, а его носки воняют так, словно он их год не менял. Самое ужасное — открыть окно нельзя — снаружи слишком холодно! Я уже общался с проводником, и просил перевести меня в другое купе, однако тот ответил, что это будет возможно только на ближайшей станции — когда они смогут уточнить, нету ли брони на какое-то из свободных мест. *неразборчиво*… имо торчать в проклятом купе. Подожду в коридоре, пока не доберемся до полустанка.
21 января.
Великолепно. Несмотря на вонь и храп, я все же поспал. Снаружи уже даже не метель, а — буквально — завеса из снега. Поезд остановился еще в час ночи, и, вынужденный уступить проводнику, я отправился спать со своим попутчиком.
Проклятье! мы торчим тут уже почти 12 часов! Самое ужасное — это то, что закончился чай, и уже банально нечем себя занять. Благо, хотя бы топят хорошо.
Проводник, спустя почти 16 часов, наконец, согласился пересадить меня в другое купе, однако мое ликование было недолгим: дверь в другой вагон не открывалась, даже не смотря на наши общие усилия. Он предположил, что дверь примерзла, или заела. Как неудачно, что я еду в хвостовом вагоне! Заднюю дверь замело, и окно все засыпано снегом. Буду спать в коридоре. Спутник по купе хоть и проснулся, но первым делом выудил из сумки початую бутылку, и, прикончив ее и палку колбасы за считанные минуты, опять завалился спать.
22 января.
Несмотря на голод, я рад: поезд тронулся. Вьюга прекратилась, теперь за окном в голубых вечерних сумерках проплывает подернутый белесой дымкой лес. Ползем мы небыстро, но — ползем. По моему ощущению, все быстрее. Видимо, мы покинули зону катаклизма, и на всех парах мчимся к долгожданному перрону. Господи, как же хочется прогуляться по свежему воздуху.
22 января, вечер.
Ничего не понимаю. Лес тянется бесконечной стеной стволов. Сумерки даже не собираются переходить в день или ночь. Проводник растерян, сосед требует выпивки, но её нет — и он по этому поводу закатил скандал.
23 января.
Мы все еще едем. Что за чертовщина! При всем желании мы уже должны были проехать хоть какой-то поселок! Проводник бледный, и пытается успокоить. Говорит, что, видимо, мы поехали каким-то обходным путем. Что за обходной путь лежит через места без единого поселения!
24 января.
Только что понял, что попутчик пропал. Вышел в туалет, и отсутствует уже час. Проклятые деревья сводят меня с ума.
25 января.
Странно, но я только сейчас понял, что не голоден, и не испытываю жажды. Более того, я не спал уже сутки, и не хочу спать. Могу лежать с закрытыми глазами, но сон не идет. Чертовщина какая-то. Если так пойдет дальше, то я попытаюсь что-нибудь предпринять.
26 января.
Почти неделя в долбаном поезде. Невыносимо. Сижу и таращусь на чертов лес.
27 января.
К черту.
У меня всего два объяснения. Либо я умер, и попал в ад. Либо рехнулся, и сейчас сижу, пускаю слюни у окна или в палате какого-нибудь дурдома. Так или иначе, я намерен с этим покончить. Надеваю все, что есть теплого, буду выпрыгивать на ходу.
Проклятье! Дверь не поддается. Однако мне удалось выбить стекло в задней двери. Попытаюсь протиснуться.
Запись вторая.
15 марта 1974 (Начало опущено в виду его частичного или полного совпадения с предыдущим текстом.).
Мы едем уже неделю. Все очень напуганы. Бескрайние поля за окном, подернутые клочьями тумана — вот и весь пейзаж. И эти проклятые сумерки! Боже милостивый, ниспошли нам благословенье свое, даруй выход из этого чистилища!
Мы молились — все вместе. Даже нагловатая и самоуверенная А. (Еще и красится как шлюха!).
16 марта 1974.
Мы заперты! Невозможно выйти из купе! Господи! Нам так страшно! И. рыдала и умоляла открыть двери. А. пыталась ее приободрить и предположила, что нам в чай добавили ЛСД, или еще чего.
Страница 1 из 3
