Ольга раздвинула шторы и сквозь немытое окно придирчиво взглянула на глухой московский дворик. Не вид на Кремль, конечно, но и об этом она даже не мечтала всего пару недель назад. В свете открывшихся перспектив даже сырой ноябрьский пейзаж выглядел не таким унылым — скорее, ожидающим. Оценивающим, сможет ли она, Ольга, дочь алкоголички из провинции, сделать первый шаг на пути к своей новой цели. Ответ для девушки был очевиден, поэтому, спрятав гримасу нетерпения за выражением сочувственного дружелюбия, она подхватила поднос с чаем и направилась в зал, где сидели Любовь Антоновна Добрынева со своим нотариусом.
Добавить в моё избранное
18 мин, 29 сек 11300
Она буквально ощущала жаркие волны ужаса, исходящие от необозримой угрозы. Кто это или что это, и как оно оказалось в коридоре в их квартире? В ЕЁ квартире? Неужели пробралось днём? Или это нотариус с врачом специально впустили его! В панике девушка схватила с тумбочки телефон и замерла, уставившись на оживший дисплей. Звонила Добрынева. Словно под гипнозом, Ольга нажала кнопку вызова и поднесла телефон к уху:
— Олечка… — сквозь треск помех раздался вкрадчивый голос пожилой женщины, — Олечка… ты почему не открываешь. Я стучу, стучу…
Словно в подтверждение, возня снаружи усилилась, задрожал книжный шкаф, стоящий рядом с дверью, зазвенели стеклянные панели.— … впусти меня, Олечка, — продолжал голос. Теперь насмешка в нём звучала так отчётливо, что даже помехи не могли её скрыть.
— Давай поболтаем, как раньше…
Девушка до боли сжала зубы и зажмурилась. Этого не может быть! Это какой-то чёртовый розыгрыш! Её пытаются запутать! Запугать! Злость немного придала сил, и она, наконец, смогла ответить:
— Любовь Антоновна, идите спать, поговорим утром, — выпалила она, жёстким тоном.
— Зачем же ждать, Олечка, — продолжал голос. Любовь Антоновна теперь звучала бодро, без намека на болезнь. Ольге показалось, что голос раздаётся прямо в голове, — раз нам обеим не спится?
Обречённо девушка взглянула на часы, потом на окно. Почти четыре утра, но солнце взойдет ещё не скоро. Уж она, как никто другой, понимала противоестественность ситуации. Чего бы ни задумала старуха, она хочет всё закончить до рассвета, а значит, ей надо помешать.
— А зачем мне Вас впускать, мы и так вот — общаемся, — про себя Ольга обдумывала варианты: можно было выпрыгнуть в окно или вызвать полицию.
В первом случае был риск сломать что-нибудь, но девушка сомневалась, что сможет отпереть тяжелые ссохшиеся рамы, во втором — полицию нужно как-то впустить в квартиру.
— Я думаю, тебе будет интересно, Оленька, — посмеивался голос, словно знал, о чём она думает.
— Ты ведь любишь узнавать новое? Читаешь ночами свои бумажечки, шепчешь словечки, которые не для тебя писались. Играешься чужими жизнями ради своего благополучия. Думаешь, твои мысли тебе одной доступны…
Сердце девушки в очередной раз предательски дернулось. Дверь уже просто ходила ходуном, шпингалет и старые петли с трудом удерживали то, что ворочалось в темноте коридора. Хлипкая преграда могла поддаться в любой момент, и Ольга решилась на отчаянный ход. Она сбросила текущий звонок и тут же набрала номер единственного друга, который у неё остался.
— Костя! Костя! — завопила она как можно громче, едва абонент принял вызов.
— Это я — Оля! Я в квартире у Любови Антоновны Добрыневой!
Не дожидаясь, пока сонный мужчина подберет слова, она затараторила дальше в надежде, что её услышат и за дверью тоже:
— Костя! Это я! Я у Добрыневой, на Соколе! Меня тут хотят убить. — времени прислушиваться не было, но снаружи и впрямь немного затихло.— … Киреева, ты что ль? — наконец выдал Константин.
— Да! Я! Я! Я у Добрыневой! Ну ты помнишь.
— Ольга запнулась, осознав, что больше не встречалась с Костиком с тех пор, как съехала из общежития.
— Ну помнишь: Добрынева Любовь Антоновна, квартира на Соколе! Мы ещё разговаривали… Квартира двухкомнатная… Костя! Я тут, и меня хотят убить! Кто-то ломится в дверь!
— Оль, погоди, какая квартира? Причем тут Добрынева? Добрынева же умерла месяц назад… Где ты? Ты можешь объяснить, что с тобой?
За дверью захохотали. Ольга от неожиданности чуть не выронила телефон.
— Как умерла! — не слушая, выкрикнула она, глядя, как в сумраке поблескивает металлическая задвижка шпингалета, выдвигаясь сама собой.
— Месяц назад, если не больше, я сам документы в архив относил. А она-то тут причём! Ты можешь ясно сказать, что…
Ольга ещё слышала, как из динамика доносится встревоженный голос парня, когда трубку забрало и раздавило то, что теперь только отдаленно напоминало Любовь Андреевну. Она не сопротивлялась, завороженная мертвенно-желтым сиянием, пробивающимся сквозь кожу преобразившейся женщины. С лица Добрыневой, хоть и сохранившего знакомые черты, исчезла вся человечность, и лишь глаза по-прежнему алчно мерцали самым глубоким оттенком черноты.
— Долго же ты собиралась с духом, — раздался в тишине её проникновенный голос.
— Я уже почти решила, что выпью тебя до капельки, а ты и не заметишь.— … кто ты такая? — наконец смогла проговорить Ольга, чувствуя, как последние проблески воли утопают в бездонном взгляде собеседницы.
— Я, Оленька, как и ты — приспособленка! — обнажив длинные жёлтые зубы в подобии улыбки, ответила ей Добрынева.
— Давно уже тут — ещё до Всехсвятского поселилась.
[Ранее на месте района Сокол находилось старинное село Всехсвятское, известное с XV века; прим. автор.
— Олечка… — сквозь треск помех раздался вкрадчивый голос пожилой женщины, — Олечка… ты почему не открываешь. Я стучу, стучу…
Словно в подтверждение, возня снаружи усилилась, задрожал книжный шкаф, стоящий рядом с дверью, зазвенели стеклянные панели.— … впусти меня, Олечка, — продолжал голос. Теперь насмешка в нём звучала так отчётливо, что даже помехи не могли её скрыть.
— Давай поболтаем, как раньше…
Девушка до боли сжала зубы и зажмурилась. Этого не может быть! Это какой-то чёртовый розыгрыш! Её пытаются запутать! Запугать! Злость немного придала сил, и она, наконец, смогла ответить:
— Любовь Антоновна, идите спать, поговорим утром, — выпалила она, жёстким тоном.
— Зачем же ждать, Олечка, — продолжал голос. Любовь Антоновна теперь звучала бодро, без намека на болезнь. Ольге показалось, что голос раздаётся прямо в голове, — раз нам обеим не спится?
Обречённо девушка взглянула на часы, потом на окно. Почти четыре утра, но солнце взойдет ещё не скоро. Уж она, как никто другой, понимала противоестественность ситуации. Чего бы ни задумала старуха, она хочет всё закончить до рассвета, а значит, ей надо помешать.
— А зачем мне Вас впускать, мы и так вот — общаемся, — про себя Ольга обдумывала варианты: можно было выпрыгнуть в окно или вызвать полицию.
В первом случае был риск сломать что-нибудь, но девушка сомневалась, что сможет отпереть тяжелые ссохшиеся рамы, во втором — полицию нужно как-то впустить в квартиру.
— Я думаю, тебе будет интересно, Оленька, — посмеивался голос, словно знал, о чём она думает.
— Ты ведь любишь узнавать новое? Читаешь ночами свои бумажечки, шепчешь словечки, которые не для тебя писались. Играешься чужими жизнями ради своего благополучия. Думаешь, твои мысли тебе одной доступны…
Сердце девушки в очередной раз предательски дернулось. Дверь уже просто ходила ходуном, шпингалет и старые петли с трудом удерживали то, что ворочалось в темноте коридора. Хлипкая преграда могла поддаться в любой момент, и Ольга решилась на отчаянный ход. Она сбросила текущий звонок и тут же набрала номер единственного друга, который у неё остался.
— Костя! Костя! — завопила она как можно громче, едва абонент принял вызов.
— Это я — Оля! Я в квартире у Любови Антоновны Добрыневой!
Не дожидаясь, пока сонный мужчина подберет слова, она затараторила дальше в надежде, что её услышат и за дверью тоже:
— Костя! Это я! Я у Добрыневой, на Соколе! Меня тут хотят убить. — времени прислушиваться не было, но снаружи и впрямь немного затихло.— … Киреева, ты что ль? — наконец выдал Константин.
— Да! Я! Я! Я у Добрыневой! Ну ты помнишь.
— Ольга запнулась, осознав, что больше не встречалась с Костиком с тех пор, как съехала из общежития.
— Ну помнишь: Добрынева Любовь Антоновна, квартира на Соколе! Мы ещё разговаривали… Квартира двухкомнатная… Костя! Я тут, и меня хотят убить! Кто-то ломится в дверь!
— Оль, погоди, какая квартира? Причем тут Добрынева? Добрынева же умерла месяц назад… Где ты? Ты можешь объяснить, что с тобой?
За дверью захохотали. Ольга от неожиданности чуть не выронила телефон.
— Как умерла! — не слушая, выкрикнула она, глядя, как в сумраке поблескивает металлическая задвижка шпингалета, выдвигаясь сама собой.
— Месяц назад, если не больше, я сам документы в архив относил. А она-то тут причём! Ты можешь ясно сказать, что…
Ольга ещё слышала, как из динамика доносится встревоженный голос парня, когда трубку забрало и раздавило то, что теперь только отдаленно напоминало Любовь Андреевну. Она не сопротивлялась, завороженная мертвенно-желтым сиянием, пробивающимся сквозь кожу преобразившейся женщины. С лица Добрыневой, хоть и сохранившего знакомые черты, исчезла вся человечность, и лишь глаза по-прежнему алчно мерцали самым глубоким оттенком черноты.
— Долго же ты собиралась с духом, — раздался в тишине её проникновенный голос.
— Я уже почти решила, что выпью тебя до капельки, а ты и не заметишь.— … кто ты такая? — наконец смогла проговорить Ольга, чувствуя, как последние проблески воли утопают в бездонном взгляде собеседницы.
— Я, Оленька, как и ты — приспособленка! — обнажив длинные жёлтые зубы в подобии улыбки, ответила ей Добрынева.
— Давно уже тут — ещё до Всехсвятского поселилась.
[Ранее на месте района Сокол находилось старинное село Всехсвятское, известное с XV века; прим. автор.
Страница 5 из 6
