Уха

— Ты прикалываешься? — неуверенно спросила Анька. — Ты точно прикалываешься.

Я посмотрела в ее готовое снова побледнеть лицо и выдавила «да».

Когда мы вернулись, народ сидел на бревнах и вяло спорил о том, кто именно подсунул в угли «эту херню». Я обвинила во всем Ястреба, а потом сообщила, что у меня срочное дело в городе, и мне пора бежать-бежать.

К психиатру, мысленно добавила я.

Виталик вызвался проводить меня до станции, и я никогда и никому не была благодарна сильнее. По дороге, когда мы еще шли вдоль берега, он вдруг запнулся, помотал головой и буркнул: — Мерещится всякое с вашими шуточками.

— Что мерещится? — Да… баба какая-то. Страшная. У воды. Стой, вон она! Ты не видишь?

Я молча поволокла его за руку вперед. Это Виталик, у него зрение — минус 128, ему что ни пенек — отряд матросов на зебрах, и ну да, да, знаю, сейчас он в очках…

Кажется, я убеждала его уехать вместе со мной. Не помню.

Я была дома вечером того же дня.

Спутников моих искали с вертолетами и собаками.

Нашли только Аньку, совершенно седую и сумасшедшую. Она жива, я регулярно навещаю ее в местной больнице, она боится воды — любой, даже в чашке — и, бывает, не пьет по несколько суток, а моют ее насильно. Она похожа на собственный труп.

Когда ей получше, с ней можно поговорить. Когда ей совсем худо, она смотрит в стену и шепчет безостановочно о съеденных детях — из криминальной хроники, фильмов ужасов, сказок.

Ее преследует женщина, старуха с клыками и в чешуе, пахнущая болотом.

Страшная баба.

А меня не преследует.

Я даже не трогала ту уху.

Вегетарианка я.