Надька

— Конечно, слышу!

Тихий щелчок замка, и по квартире будто ветер прошелестел… И тяжелый шаг с легким постукиванием. Будто кто-то опирается на небольшую самодельную трость, совсем не заботясь о том, что его услышат или он кого-то разбудит.

— Сейчас сядет опять… Мурашки по коже…

— Сегодня что-то позже обычного. Или мы рано легли? Да нет же… второй час… Скоро уже светать начнет…

— Ну, значит, и уйдет пораньше. Господи, вторую неделю уж приходит, а я все привыкнуть не могу, — и Анна подтянула одеяло повыше.

В комнату, тяжело переваливаясь и подтягивая за собой негнущуюся ногу, вошла тетка. Давно не стиранный платок сбился на нечесаные, седыми космами торчащие из-под него волосы. Из кармана оранжевой жилетки торчал пакет с куском недоеденного беляша, запах от которого сразу же заполнил всю комнату.

Доковыляв до кровати, женщина села на край. Села, вздохнула и вперила свой взгляд на лежащих на ней молодых людей. Так и сидела… Часа два… Сидела и дышала. И все смотрела прямо перед собой. И дыхание ее, вперемежку с запахом подкисшего беляша, постепенно наполняло всю комнату, сдавливая легкие и вызывая чувство тошноты. Затем так же тяжело поднялась и, не сказав ни слова, побрела своей ковыляющей походкой к входной двери.

Снова тихий щелчок замка, и наступила тишина.

— Подай там сигарету, — хриплым голосом сказала Анна. Серж потянулся за пачкой, украдкой вытирая пот со лба.

— Боже, ну и квартирка! И ведь хозяйка ничего не сказала, не предупредила даже.

— Ладно, молчи! Где еще ты найдешь за такие бабки жилье. Хозяйка видит шприцы по всей квартире и молчит. Молчи и ты!

Анна затянулась и с наслаждением выпустила струю табачного дыма.

— А все-таки мне ее жалко!

— Брось! Жалко тебе ее! Вспомни, как первый раз увидела, да чуть в штаны не наложила. От жалости-то! — и Серж, потушив сигарету, накрылся одеялом, увлекая Анну за собой.

Надька на негнущихся ногах вышла во двор. Села на скамейку, расправляя мешковатую юбку и устраивая поудобней усохшую ногу. Мимо прошла Степановна, глядя сквозь Надьку, не замечая и не узнавая ее.

— Постарела, видать… Не узнала она меня… И вчера прошла, ровно чужая, — Надька тяжело вздохнула.

— Вот и третьего дня Николая сын подошел, сел рядом и молчит. Молчу и я. Вижу, не узнает…

Да и кто бы узнал в этой обрюзгшей немытой тетке прежнюю Надюшку! Только оперившимся птенцом прилетела она на эту станцию. И везде щебетал-разливался ее веселый голосок. Здесь и заприметил ее Борис, здесь же и свадьбу играли. Так они и жили душа в душу. Только детей Бог не дал.

— Ничего, — утешала себя Надюшка: — ничего! Надежда ведь — главное! Не зря меня Надеждой зовут.

А в один из пасмурных дней, которые Надюшка так любила, пришла женщина в дом. Да пришла не одна, мальчонку с собой привела. Тощий, грязный, волчонком из под нечесанных волос смотрит.

— Забирай, — говорит: — байстрюка этого. Мне его кормить нечем. Борька дело сделал и в кусты. А я за него отдувайся! Он тут человек уважаемый, а мы в грязи расти! — толкнула мальчонку перед собой и вышла. Надюшка и глазом моргнуть не успела.

Пришел Борис и грубо, в неприсущей ему манере, объяснил ей все. Да, сломались на соседней подстанции. Да, остались на ночь. Да, бес попутал! Да видела б ты ее пять лет назад! Огонь-баба! Никто б не устоял! «Пять лет, значит, ребятенку» — единственная мысль, которая промелькнула у Надюшки в тот момент.«Что ж… Вырастим, как своего».

И растили. Дано было все. С лихвой. С излишком. Давали и давали, пока не заметила Надюшка, что Борис поседел. В мгновение как-то постарел и так же мгновенно ушел. Ушел, оставив ее со взрослым уже Семеном. Здесь и открылись гены его. Проявились в полную силу. Тогда-то и превратилась Надюшка в Надьку. Толстую, нечесаную тетку. Все тяжелей ей стало пути обходить, а тут еще напасть какая-то… Стала усыхать нога у нее. Все трудней стало работать. Но уволить — не увольняли. Помнили еще ее, уважали. Помнили и мужа ее, и то, как она сына чужого приняла, ни разу мужа не попрекнув.

— Ну, вроде на сегодня и все. Перекусить бы.

Надька нашла в кармане беляш, что утром купила в привокзальном ларьке.

— Этак и вся усохну… Не емши-то…

Оглянувшись, она поняла, что уже глубокая ночь.

— Это ж что… Это ж пока доковыляю, светать начнет. Семка-то уж спать будет. Сегодня! Непременно сегодня с ним поговорю, и — и, засунув в карман недоеденный беляш, Надька заковыляла со станции домой.

— Непременно сегодня. Может, еще обойдется. Может, спасу еще. Надежда ведь главное!

Пока она дошла-доковыляла, Семен уже лег, вколов в себя все содержимое шприца. Тихий щелчок замка, и Надька зашла в квартиру.

— Свет везде потушен, спит, значит. Может, еще ничего. Может, обойдется еще. Ну, пойду и я лягу, не буду тревожить его.