— Слышишь! Опять!
Добавить в моё избранное
5 мин, 40 сек 7367
И все же материнское сердце не находило покоя…
— Встану, зашумлю. Нога эта проклятущая… Семен кричать начнет… Ну, ничего. Я потихонечку. Я крадучись.
И Надька потихоньку пошла в комнату сына. Уже светало. Села на краешек кровати, задышала… Долгим ей показался путь через весь коридор. Так она сидела и дышала и все смотрела на сына. И жизнь ее, такая короткая и бессмысленная, промелькнула вдруг перед ней. Привиделся вдруг Борис, молодой еще, полный сил. И стало ей вдруг так легко от этого сна ли, видения ли, что какая-то надежда вдруг разлилась по ее телу.
— А ведь не зря Надькой-то меня назвали… Надежда ведь главное. Может, обойдется еще все. Может, вытащу я сынка. Ну а теперь спать. Спать! Завтра я с ним и поговорю. Скажу, папку во сне видела. Приходил, скажу, папка к нам. Может, еще ничего… Надежда — главное.
И с этими мыслями Надька посмотрела на лежащего перед ней Семена.
— Сыночек! Миленький! — вздохнула и украдкой прикрыла ему ноги краешком одеяла. Да так и отдернула руку! Ноги оказались холоднее льда…
В первую минуту Надька не смогла встать. Задохнулась. Мысли наталкивались одна на другую. Сердце пропустило удар и понеслось, застревая где-то в горле. Мгновение и наступила тишина.
Дальше Надька смутно помнила, как пришла соседка, как осела она вдруг возле кровати и заголосила. Врачи. Милиция. И вот ее Семушку, накрыв одеялом, выносят из квартиры. А она все сидит… Сидит, дышит и смотрит на место, где он только что лежал. Так ее и нашли. Так и из квартиры выносили. Закоченела Надька, разогнуть не смогли, все нога им усохшая мешала.
— Хоть отрезай ее! — кричала в сердцах управдомша.
— Этак ведь что ж это! Это ж в таком виде в гроб-то не кладуть!
А Надька все сидела и думала: а ведь и правда… Не кладут. Может, надо отрезать ее, проклятую…
Еще один лестничный пролет. Надька стоит, задыхается. Усохшая нога вдруг начала поднывать. Первые робкие мурашки пробежались от ступни к бедру да где-то там и осели. И вдруг Надька почувствовала свою ногу. Почувствовала такой, какой она была раньше: здоровой, гнущейся и полной сил.
— Господи! Да что же это! Это ж ведь я успею! Я ж теперь не то, что пойду! Побегу! Успею теперь я! Успею! Семушка! Сыночек! Погоди, родименький! Погоди, бежит мамка твоя!
— Третий час уже… Глаза закрываются… Я спать буду. Придет если, толкнешь меня.
— А вообще ты уверен, что она приходила?
— Да, вроде, была…
Была ли…
— Встану, зашумлю. Нога эта проклятущая… Семен кричать начнет… Ну, ничего. Я потихонечку. Я крадучись.
И Надька потихоньку пошла в комнату сына. Уже светало. Села на краешек кровати, задышала… Долгим ей показался путь через весь коридор. Так она сидела и дышала и все смотрела на сына. И жизнь ее, такая короткая и бессмысленная, промелькнула вдруг перед ней. Привиделся вдруг Борис, молодой еще, полный сил. И стало ей вдруг так легко от этого сна ли, видения ли, что какая-то надежда вдруг разлилась по ее телу.
— А ведь не зря Надькой-то меня назвали… Надежда ведь главное. Может, обойдется еще все. Может, вытащу я сынка. Ну а теперь спать. Спать! Завтра я с ним и поговорю. Скажу, папку во сне видела. Приходил, скажу, папка к нам. Может, еще ничего… Надежда — главное.
И с этими мыслями Надька посмотрела на лежащего перед ней Семена.
— Сыночек! Миленький! — вздохнула и украдкой прикрыла ему ноги краешком одеяла. Да так и отдернула руку! Ноги оказались холоднее льда…
В первую минуту Надька не смогла встать. Задохнулась. Мысли наталкивались одна на другую. Сердце пропустило удар и понеслось, застревая где-то в горле. Мгновение и наступила тишина.
Дальше Надька смутно помнила, как пришла соседка, как осела она вдруг возле кровати и заголосила. Врачи. Милиция. И вот ее Семушку, накрыв одеялом, выносят из квартиры. А она все сидит… Сидит, дышит и смотрит на место, где он только что лежал. Так ее и нашли. Так и из квартиры выносили. Закоченела Надька, разогнуть не смогли, все нога им усохшая мешала.
— Хоть отрезай ее! — кричала в сердцах управдомша.
— Этак ведь что ж это! Это ж в таком виде в гроб-то не кладуть!
А Надька все сидела и думала: а ведь и правда… Не кладут. Может, надо отрезать ее, проклятую…
Еще один лестничный пролет. Надька стоит, задыхается. Усохшая нога вдруг начала поднывать. Первые робкие мурашки пробежались от ступни к бедру да где-то там и осели. И вдруг Надька почувствовала свою ногу. Почувствовала такой, какой она была раньше: здоровой, гнущейся и полной сил.
— Господи! Да что же это! Это ж ведь я успею! Я ж теперь не то, что пойду! Побегу! Успею теперь я! Успею! Семушка! Сыночек! Погоди, родименький! Погоди, бежит мамка твоя!
— Третий час уже… Глаза закрываются… Я спать буду. Придет если, толкнешь меня.
— А вообще ты уверен, что она приходила?
— Да, вроде, была…
Была ли…
Страница 2 из 2
