Они много наблюдали за Росберри. Поначалу никто толком не обращал внимания на её аутизм, а уже потом стали как-то побаиваться. Нет, ведёт она себя точно так, как должны себя вести аутисты, но выражаются эти симптомы немного иначе. Им понадобилось много времени, чтобы понять, что с ней происходит.
Добавить в моё избранное
9 мин, 20 сек 3873
Родители отказались от неё несколько лет назад, как только Росберри начала говорить первые слова, которые, конечно, говорила сама себе. Мама и папа боялись своего ребёнка, поэтому отправили её сюда, в лечебный центр. Оставили навсегда.
Почему боялись? Потому что, как уже было указано выше, вела себя девочка странно. По мере взросления (а сейчас ей десять), Росберри училась жить в своём мире, который, увы, никто больше понять или же увидеть не мог. Девочка боялась своего мира. Шизофрении или других отклонений в психике, помимо, естественно, самого аутизма, у неё не обнаружили. Пришлось очень долго наблюдать, делать кучу тестов, ведь выявить любое заболевание у аутиста очень трудно.
Росберри хваталась за всё острое, колющее — то, чем можно в её глазах защититься, то, чем можно навредить, в глазах окружающих. И её боялись. А она боялась ещё больше.
Спустя много времени они поняли, что видит Росберри. Потому что она начала рисовать.
Росберри сидела перед камерой в комнате, схожей с допросной, но выглядела эта комната гораздо уютнее, с зелёными обоями. Девочка спокойно покачивалась из стороны в сторону, не глядя в объектив. Голос на фоне задавал ей самые обыкновенные вопросы, на которые не ждал ответа. Аутисты, пусть и не откликаются на свои имена, не отвечают, но способны усваивать информацию, даже очень хорошо усваивать.
— Тебе, наверное, понравились пирожные? Я вот их очень люблю. Сегодня всем деткам здесь дают такие после завтрака.
Такие, в принципе, бесполезные разговоры необходимы. С Росберри нельзя не общаться, иначе этот ребёнок совсем зачахнет. А камера нужна для видеоотчётов, без них в лечебном учреждении никак.
— Твоя няня сказала, что ты плохо спала этой ночью. Она настаивает на том, чтобы со стены в твоей комнате стёрли тот рисунок, который ты нарисовала, потому что… Потому что, нам кажется, что именно из-за него ты так плохо спишь. Он… плохой, Росберри. Тебе нельзя смотреть на такие картинки. Вероятно, ты рисовала человека или…
Девочка продолжала шататься из стороны в сторону, но теперь быстрее, тревожнее. Она по-прежнему не смотрела в камеру, не смотрела и на собеседника, который в объектив не попадал. Её глаза бегали из стороны в сторону, руки, сжатые в кулаки, мяли колени.
Она рисовала, да. Рисовала очень мало, редко, но тем не менее так она общалась.
Прямо напротив её кровати есть такой рисунок. Росберри как-то раз находилась под присмотром её няни, сидела на краю кровати, разглядывала пол, лишь изредка поглядывала куда-то в сторону, толком не фокусируя взгляд. Она нервно поворачивалась и отворачивалась, будто бы её позвали. А потом, спустя минут десять, девочка встала, поставила стул к стене, на которую и смотрела с той самой тревогой, поднялась на стул и начала рисовать. Няня не мешала ей, наблюдала.
Росберри нарисовала чёрным восковым мелком нечто, не похожее ни на человека, ни на животное, хотя имело при этом какие-то с ними схожие черты. Оно выглядело очень высоким, поэтому девочка и рисовала, стоя на стуле. При этом нечто стояло на четвереньках, а его голова будто бы безжизненно свисала с непропорционально длинной шеи. Лицо с двумя пустыми кругляшками — так изобразила глаза Росберри. Больше ничего на лице не было: ни рта, ни носа — ничего. Само тельце существа, которое по сравнению с его длинными и тонкими конечностями, казалось слишком маленьким, было толстоватым.
Росберри слезла со стула, как только закончила рисовать, а потом легла на свою кровать, прямо напротив рисунка, и начала смотреть на него. Она нервно сжимала и разжимала кулачки, ёрзала пальцами по складкам юбки, но при этом, испытывая страх, продолжала смотреть. Девочка будто показывает, что у неё толком нет выбора, как только глазеть на этот кошмар.
Няня, которой не исполнилось ещё и двадцати пяти, по имени Челси, пришла работать в этот центр совсем недавно. Она была готова к любым выходкам больных и брошенных детей, но это её почему-то серьёзно встревожило. Челси теперь боялась, как боится сама Росберри, хотя девушка и не отказалась от своей подопечной, а продолжила ухаживать за ней. Она водила девочку на завтрак, помогла принимать ванную, но тем не менее теперь посматривала на Росберри с некой жалостью, смешанной со страхом.
Челси сидела вместе с Росберри в её комнате, когда за пределами этих до боли знакомых стен во всю кипела жизнь. Где-то плакал ребёнок, где-то проехала каталка. Ко всем этим звукам живущие здесь дети уже давно привыкли, и даже если во время глубокой ночи кто-то вдруг завопит так, словно его режут, никто и не думал просыпаться или подпрыгивать от испуга. Кроме Росберри. Росберри вообще редко спала.
Сейчас девочка поставила стул к окну и смотрела на сад, в котором уже погуляла сегодня утром, а потом, по расписанию, пойдёт гулять туда снова, конечно, под присмотром няни.
Челси видела, как девочка пошатывается, слегка болтает ногами, постукивая сандалиями по ножкам стула.
Почему боялись? Потому что, как уже было указано выше, вела себя девочка странно. По мере взросления (а сейчас ей десять), Росберри училась жить в своём мире, который, увы, никто больше понять или же увидеть не мог. Девочка боялась своего мира. Шизофрении или других отклонений в психике, помимо, естественно, самого аутизма, у неё не обнаружили. Пришлось очень долго наблюдать, делать кучу тестов, ведь выявить любое заболевание у аутиста очень трудно.
Росберри хваталась за всё острое, колющее — то, чем можно в её глазах защититься, то, чем можно навредить, в глазах окружающих. И её боялись. А она боялась ещё больше.
Спустя много времени они поняли, что видит Росберри. Потому что она начала рисовать.
Росберри сидела перед камерой в комнате, схожей с допросной, но выглядела эта комната гораздо уютнее, с зелёными обоями. Девочка спокойно покачивалась из стороны в сторону, не глядя в объектив. Голос на фоне задавал ей самые обыкновенные вопросы, на которые не ждал ответа. Аутисты, пусть и не откликаются на свои имена, не отвечают, но способны усваивать информацию, даже очень хорошо усваивать.
— Тебе, наверное, понравились пирожные? Я вот их очень люблю. Сегодня всем деткам здесь дают такие после завтрака.
Такие, в принципе, бесполезные разговоры необходимы. С Росберри нельзя не общаться, иначе этот ребёнок совсем зачахнет. А камера нужна для видеоотчётов, без них в лечебном учреждении никак.
— Твоя няня сказала, что ты плохо спала этой ночью. Она настаивает на том, чтобы со стены в твоей комнате стёрли тот рисунок, который ты нарисовала, потому что… Потому что, нам кажется, что именно из-за него ты так плохо спишь. Он… плохой, Росберри. Тебе нельзя смотреть на такие картинки. Вероятно, ты рисовала человека или…
Девочка продолжала шататься из стороны в сторону, но теперь быстрее, тревожнее. Она по-прежнему не смотрела в камеру, не смотрела и на собеседника, который в объектив не попадал. Её глаза бегали из стороны в сторону, руки, сжатые в кулаки, мяли колени.
Она рисовала, да. Рисовала очень мало, редко, но тем не менее так она общалась.
Прямо напротив её кровати есть такой рисунок. Росберри как-то раз находилась под присмотром её няни, сидела на краю кровати, разглядывала пол, лишь изредка поглядывала куда-то в сторону, толком не фокусируя взгляд. Она нервно поворачивалась и отворачивалась, будто бы её позвали. А потом, спустя минут десять, девочка встала, поставила стул к стене, на которую и смотрела с той самой тревогой, поднялась на стул и начала рисовать. Няня не мешала ей, наблюдала.
Росберри нарисовала чёрным восковым мелком нечто, не похожее ни на человека, ни на животное, хотя имело при этом какие-то с ними схожие черты. Оно выглядело очень высоким, поэтому девочка и рисовала, стоя на стуле. При этом нечто стояло на четвереньках, а его голова будто бы безжизненно свисала с непропорционально длинной шеи. Лицо с двумя пустыми кругляшками — так изобразила глаза Росберри. Больше ничего на лице не было: ни рта, ни носа — ничего. Само тельце существа, которое по сравнению с его длинными и тонкими конечностями, казалось слишком маленьким, было толстоватым.
Росберри слезла со стула, как только закончила рисовать, а потом легла на свою кровать, прямо напротив рисунка, и начала смотреть на него. Она нервно сжимала и разжимала кулачки, ёрзала пальцами по складкам юбки, но при этом, испытывая страх, продолжала смотреть. Девочка будто показывает, что у неё толком нет выбора, как только глазеть на этот кошмар.
Няня, которой не исполнилось ещё и двадцати пяти, по имени Челси, пришла работать в этот центр совсем недавно. Она была готова к любым выходкам больных и брошенных детей, но это её почему-то серьёзно встревожило. Челси теперь боялась, как боится сама Росберри, хотя девушка и не отказалась от своей подопечной, а продолжила ухаживать за ней. Она водила девочку на завтрак, помогла принимать ванную, но тем не менее теперь посматривала на Росберри с некой жалостью, смешанной со страхом.
Челси сидела вместе с Росберри в её комнате, когда за пределами этих до боли знакомых стен во всю кипела жизнь. Где-то плакал ребёнок, где-то проехала каталка. Ко всем этим звукам живущие здесь дети уже давно привыкли, и даже если во время глубокой ночи кто-то вдруг завопит так, словно его режут, никто и не думал просыпаться или подпрыгивать от испуга. Кроме Росберри. Росберри вообще редко спала.
Сейчас девочка поставила стул к окну и смотрела на сад, в котором уже погуляла сегодня утром, а потом, по расписанию, пойдёт гулять туда снова, конечно, под присмотром няни.
Челси видела, как девочка пошатывается, слегка болтает ногами, постукивая сандалиями по ножкам стула.
Страница 1 из 3
