Эта история, как и сотни, если не тысячи других, началась с женщины. Вернее — девушки. Девочки? Да, с девочки в плотно прилегающей к телу черной кофте, в короткой, но пышной черной юбке, в черных чулках в сеточку, в черных берцовых сапожках. Да, это была девочка-гот.
Добавить в моё избранное
12 мин, 6 сек 13470
Она носила серебряный готический крест, его подарок, на высокой груди, а на пальцах были нанизаны перстни с черепами. Длинные черные волосы, черные тени вокруг глаз и черная как сама ночь помада, оставлявшая такие сладкие следы на его губах и шее.
Сколько раз они, обнявшись, лежали на диване, держа в руках очередную книгу, а во мраке, разгоняемом лишь дрожащим пламенем ароматических свечей, скользили, выстраиваясь в вереницы, шагали, превращаясь один в другой, десятки эзотерических знаков и символов. В этом сладком и уютном мраке под сухой шелест страниц перед их взорами вырастали гравюры с демонами: Бельфегор сменял собой Астарота, Левиафан заменял Бегемота, а козлиные рога Бафомета заслоняли мухи Вельзевула. Жутковатое, но такое желанное для них соседство…
Внешне они были странной, противоречивой парой: она — ночь, он — день. Рыжий, высокий и вихрастый, покрытый крохотными конопушками. Единственное, чем они были похожи — бледной, словно ни разу не видевшей солнца, кожей.
Ее звали Аделаида. Редкое и необычное имя. Но он звал ее Ада. Иногда он нежно шептал ей на ухо: «Ада из ада, Ада из ада…».
А вот его, к огромному сожалению Ады, звали не Вольдемаром или Люцифером, а всего-навсего Костей. Но Ада нашла выход: она попросту никогда не сокращала его имя, она всегда говорила твердо и чуть прохладно: «Константин» — ей нравилось, как это звучит.
Им было хорошо вместе, и порою, в самые радостные моменты, Косте хотелось выкрикнуть, подобно Фаусту: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!». Но рядом, видимо, не находилось Мефистофеля, чтобы подписать договор.
Но ничто на свете не бывает вечно, кроме смертного сна. Костя ворочался на смятой постели, не в силах уснуть, и повторял слова, начертанные на кольце царя Соломона, повторял, наверное, в тысячный раз: «Все проходит, пройдет и это». Однако оно не желало проходить. Крест, металлически поблескивая, лежал на тумбочке. Его подарок. Его не нужный более подарок.
Он смотрел на крест, сдерживал слезы и снова пытался уснуть. Так же тщетно, как и в прошлый раз. Как он жалел, что в миг счастья рядом не было Мефистофеля…
Но теперь уже слишком поздно. Или нет?
Костя сел на кровати, улыбнувшись через боль. А что, собственно, он теряет? Попытка не пытка, если это не попытка пытки.
Открыв нижний ящик стола, он достал оттуда позабытый на многие годы мелок-сангвину. Небольшой стержень рыже-бурого цвета оставлял на полу след, похожий на застывшую корку крови. Недаром само название «сангвина» происходит от слова«sang» что означает«кровь».
И вот звезда начертана. Костя открыл сервант и достал оттуда ароматические свечи. Одним своим запахом они словно возрождали времена счастья. Пять углов звезды, пять свечей. Вонючий кориандр, сладкий жасмин, нежный иланг-иланг, резкая мелисса… последнее место заняла свеча с ароматом нероли, похожим на апельсин. «Говорят, нероли — это афродизиак!» — вспомнил он слова Ады. И, если судить по ее поведению в тот вечер, когда она принесла свечу, так и есть.
Щелчок зажигалки, взятой в том же серванте, и по комнате поплыли запахи, смешиваясь в единую обонятельную не то симфонию, не то какофонию. Серебряный готический крест занял свое место в центре звезды, но Костя чувствовал, что чего-то не хватает.
С этого момента и начались странности. Внезапно Костя словно понял, что нужно делать. Не в полной мере осознавая, что творит, он вернулся к серванту и достал из него старую, видавшую виды шкатулку. С трудом отодвинув ржавый крючок, запирающий ее, он достал изнутри прадедовский трофей — не то кинжал, не то кортик, снятый предком с тела немецкого офицера.
Костя напрягся и снял с трофея ссохшиеся и огрубевшие за годы ножны, но само оружие, как и прежде, осталось неподвластно времени, оно выглядело только что вышедшим из кузни. С обеих сторон клинка были выгравированы непонятные символы, смысл которых Костя десятки раз пытался разгадать в детстве.
Но это были не буквы немецкого алфавита, не скандинавские руны, не греческие и не финикийские письмена, не египетские иероглифы. Это было что-то древнее и неведомое. Может — клинопись шумеров, а может и вовсе линейное письмо загадочных минойцев.
Прежде туманные и загадочные, сейчас эти символы вдруг обрели смысл, складываясь в слоги, а те, словно бусины, нанизываемые монахом на четки, в свою очередь складывались в слово. В имя.
Губы Кости, словно потеряв волю, прошептали это имя, всплывшее из глубины времен, слог за слогом произнося звуки, которых, казалось, и вовсе не должно быть в человеческой речи. Когда отзвучал последний слог, Костю словно ударило током, и мир вокруг погас.
Очнулся Костя лежащим на полу. С трудом разлепив непослушные веки, он было подумал, что ослеп, но вскоре начал различать контуры предметов. Просто прошло уже много времени, настала ночь.
Сколько раз они, обнявшись, лежали на диване, держа в руках очередную книгу, а во мраке, разгоняемом лишь дрожащим пламенем ароматических свечей, скользили, выстраиваясь в вереницы, шагали, превращаясь один в другой, десятки эзотерических знаков и символов. В этом сладком и уютном мраке под сухой шелест страниц перед их взорами вырастали гравюры с демонами: Бельфегор сменял собой Астарота, Левиафан заменял Бегемота, а козлиные рога Бафомета заслоняли мухи Вельзевула. Жутковатое, но такое желанное для них соседство…
Внешне они были странной, противоречивой парой: она — ночь, он — день. Рыжий, высокий и вихрастый, покрытый крохотными конопушками. Единственное, чем они были похожи — бледной, словно ни разу не видевшей солнца, кожей.
Ее звали Аделаида. Редкое и необычное имя. Но он звал ее Ада. Иногда он нежно шептал ей на ухо: «Ада из ада, Ада из ада…».
А вот его, к огромному сожалению Ады, звали не Вольдемаром или Люцифером, а всего-навсего Костей. Но Ада нашла выход: она попросту никогда не сокращала его имя, она всегда говорила твердо и чуть прохладно: «Константин» — ей нравилось, как это звучит.
Им было хорошо вместе, и порою, в самые радостные моменты, Косте хотелось выкрикнуть, подобно Фаусту: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!». Но рядом, видимо, не находилось Мефистофеля, чтобы подписать договор.
Но ничто на свете не бывает вечно, кроме смертного сна. Костя ворочался на смятой постели, не в силах уснуть, и повторял слова, начертанные на кольце царя Соломона, повторял, наверное, в тысячный раз: «Все проходит, пройдет и это». Однако оно не желало проходить. Крест, металлически поблескивая, лежал на тумбочке. Его подарок. Его не нужный более подарок.
Он смотрел на крест, сдерживал слезы и снова пытался уснуть. Так же тщетно, как и в прошлый раз. Как он жалел, что в миг счастья рядом не было Мефистофеля…
Но теперь уже слишком поздно. Или нет?
Костя сел на кровати, улыбнувшись через боль. А что, собственно, он теряет? Попытка не пытка, если это не попытка пытки.
Открыв нижний ящик стола, он достал оттуда позабытый на многие годы мелок-сангвину. Небольшой стержень рыже-бурого цвета оставлял на полу след, похожий на застывшую корку крови. Недаром само название «сангвина» происходит от слова«sang» что означает«кровь».
И вот звезда начертана. Костя открыл сервант и достал оттуда ароматические свечи. Одним своим запахом они словно возрождали времена счастья. Пять углов звезды, пять свечей. Вонючий кориандр, сладкий жасмин, нежный иланг-иланг, резкая мелисса… последнее место заняла свеча с ароматом нероли, похожим на апельсин. «Говорят, нероли — это афродизиак!» — вспомнил он слова Ады. И, если судить по ее поведению в тот вечер, когда она принесла свечу, так и есть.
Щелчок зажигалки, взятой в том же серванте, и по комнате поплыли запахи, смешиваясь в единую обонятельную не то симфонию, не то какофонию. Серебряный готический крест занял свое место в центре звезды, но Костя чувствовал, что чего-то не хватает.
С этого момента и начались странности. Внезапно Костя словно понял, что нужно делать. Не в полной мере осознавая, что творит, он вернулся к серванту и достал из него старую, видавшую виды шкатулку. С трудом отодвинув ржавый крючок, запирающий ее, он достал изнутри прадедовский трофей — не то кинжал, не то кортик, снятый предком с тела немецкого офицера.
Костя напрягся и снял с трофея ссохшиеся и огрубевшие за годы ножны, но само оружие, как и прежде, осталось неподвластно времени, оно выглядело только что вышедшим из кузни. С обеих сторон клинка были выгравированы непонятные символы, смысл которых Костя десятки раз пытался разгадать в детстве.
Но это были не буквы немецкого алфавита, не скандинавские руны, не греческие и не финикийские письмена, не египетские иероглифы. Это было что-то древнее и неведомое. Может — клинопись шумеров, а может и вовсе линейное письмо загадочных минойцев.
Прежде туманные и загадочные, сейчас эти символы вдруг обрели смысл, складываясь в слоги, а те, словно бусины, нанизываемые монахом на четки, в свою очередь складывались в слово. В имя.
Губы Кости, словно потеряв волю, прошептали это имя, всплывшее из глубины времен, слог за слогом произнося звуки, которых, казалось, и вовсе не должно быть в человеческой речи. Когда отзвучал последний слог, Костю словно ударило током, и мир вокруг погас.
Очнулся Костя лежащим на полу. С трудом разлепив непослушные веки, он было подумал, что ослеп, но вскоре начал различать контуры предметов. Просто прошло уже много времени, настала ночь.
Страница 1 из 4
