Морьетакеры

Вечером на реке никого не было, за исключением двух парней, пришедших сюда с палаткой, чтобы переночевать на свежем воздухе, вдали от душного мегаполиса.

— Брат из армии вернулся, — Коля подлил себе чая из походного чайника.

— Ну! И ты молчал! — воскликнул Арсен.

— Да странный он, ничего толком не рассказывает, дома мало бывает. Один раз пьянющий пришёл, достал из рукава початую бутылку, давай, говорит, по маленькой. Я на него смотрю, по какой ещё маленькой, думаю, и так еле стоишь на ногах. Но смолчал, выпил полстакана, а он прямо с горла. Потом упал одетый на кровать и расхохотался. Ни хрена, говорит, вы о жизни не знаете, в армии не служили, пороху не нюхали.

— Бывает такое, — согласился Арсен, — у нас во дворе тоже один дембельнулся, всех вокруг гонял, пока дядя Миша, он бывший военный, уши ему не накрутил.

— Пошумел, потом его немного отпустило, стал рассказывать, какой зимой у них марш-бросок выдался. Он ведь разведчик. Отстала их группа, полдень, тайга, видно и слышно хорошо, а идти куда, непонятно. Блуждали до вечера, пока их якут, или кто там в тайге живёт, подобрал. Рыбой их кормил. Брат думал, стошнит, рыба-то с душком была. Потом посмотрел — вся группа хряцает, и хоть бы что, и сам есть стал. В жизни такой вкуснятины не ел, говорит. А ещё чаем поил особым. Брат и с собой привёз, — Колька вытащил из кармана прозрачный пакет на блистере.

— Сказал: «Держи, с пацанами посмеёшься».

Он замолчал, посмотрел в свою чашку, где ещё плавали остатки чая, и выплеснул через плечо.

— Я это пить не буду, — наотрез отказался Арсен.

— И зря. Я тебе, как другу, это ведь не наркота вонючая. Этот чай и якуты вон пьют с тех времён, когда о наркоте и не слышал никто.

— Сказал — не буду, значит, не буду.

— Ладно, понял, не тупой, проехали. А у тебя что интересного? Как дела с Аллой?

С Аллой дела были никак совсем. То, что отношения скомкались, а подростки в силу возраста не могли напрямую поговорить о своих чувствах, было не самое плохое.

Самое плохое было то, что Арсен до сих пор любил её и невыносимо страдал от того, что его сердце не слышало разум, который точно знал, что с Алкой надо покончить, и ни к чему хорошему попытки вернуть её не приведут. Ей-то всё равно, с кем быть. По крайней мере, Арсену её чувства казались если не бутафорскими, то наигранными уж точно.

Обстановка располагала, и он облегчал душу, понемногу излагая всё это.

Братский чай всё-таки был выпит.

В какой-то момент Арсен психанул и под смех Кольки высадил остатки чайника, початого другом. На удивление, ничего не происходило. Разве что закончился разговор. То ли оба ждали непривычных ощущений, то ли просто наговорились. Колька полез в палатку, а Арсен решил ещё поваляться у костра.

Он лежал, глядя в небо, и не хотелось думать ни о чём. Хотелось плыть в лодке по звёздным рекам, загребая искрящие водовороты, и слушать журчание вселенной, чем-то похожее на гул земной реки, возле которой они остановились. Утром он забежал домой, чтобы занести палатку, и наскоро перехватил бутерброд. Уже на кухне Арсен понял, что безнадёжно опаздывает, поэтому схватил сумку даже не глядя — с теми тетрадями, которые там были; взял из тарелки яблоко и выскочил в подъезд.

Подбегая к выходу, он услышал гам на улице.

— Эй, пацан, дверь, дверь! — мужик, одетый в джинсовый костюм, подскочил с лавки ему навстречу. Но не успел, и дверь на магнитном замке захлопнулась перед его носом.

— Не пускай его, Сеня! Этого прохвоста! — крикнул Арсену Сидорович из окна первого этажа.

— Это не дом. Это кобелятня! И ходят, и ходят!

Арсен сразу понял, что случилось. Сидорович, коммунист старой закалки, заступающий время от времени вахтёром, задержал у входа одного из почитателей Катьки-Помады. Живущей в этом же подъезде и ведущей фривольную половую деятельность.

— Ну чего ты завёлся? Тебе то что? — устало выдохнул Джинсовый.

— А, может, ты и сам не против поразвлечься? Ну, так я намекну Катеринке, что не только сердца активистов пылают праведным огнём, но и… — тут он замолчал и громким шёпотом участливо поинтересовался:

— А что, дружинник на посту ещё?

— У-ууу! Встретил бы я тебя в сорок третьем, — Сидорович сжал газету в сухоньком кулачке.

— Подонок!

Арсен как завороженный наблюдал за действом. Это круче телевизора и тем более школьного спектакля. Здесь матерятся, а могут и силу приложить. Тут не нажмёшь на паузу, да и ты сам можешь стать актёром первого плана в любой момент.

Но здесь, похоже, выгорело. Бабушка Лена, выходящая вслед за ним, оказалась не столь расторопна. Джинсовый скользнул внутрь, а её оставил выслушивать Сидоровича, который завёлся, как граммофон, и метал молнии с подоконника. Тут Арсен вспомнил, что надо в школу, и поспешил на занятия.