Мне велели не упоминать никаких брендов, ни одного. Без самой крайней необходимости, разумеется. Если я иду по улице в плаще и в шляпе, в брюках и ботинках, то следует позабыть, какой фирмы на мне плащ, какой – шляпа (хотя голова у меня, буквально, забита названиями шляпных производителей, я знаю их сотни…), это будет только мешать, говорят мне. Я, хоть и сомневаюсь, но не спорю: у меня привычка – никогда не спорить. Что с нами со всеми станет, если мы заведем обыкновение спорить по пустякам!
Добавить в моё избранное
16 мин, 9 сек 15814
– Так ведь хочется, чтобы сработало.
– Мало ли что хочется!
Человечек вздохнул сокрушенно.
– Спасибо, что вы меня поправляете!
– Вы ничего не слышите?
– А что? – насторожился тот.
– Я спрашиваю: не слышите? Быстро спрячьте!
– Письмо?
– Черт вас дери!
Тот спрятал. Или – почти спрятал и все ж немного не успел.
– Совсем ничего.
– Я слышу.
Я и вправду слышал. А через мгновение еще и увидел. Это уж невозможно было не увидеть. К нам бросились люди. Молниеносно, почти беззвучно. Двое от помойки, двое от детской площадки, еще кто-то едва ль не из-под земли – мчались со всех сторон. Письмо упало на асфальт, человечек склонился над ним.
– Бегите! – крикнул я.
– Мы случайно! Я его в первый раз вижу! – испуганно заголосил прежний мой собеседник.
И тут на нас накинулись, стали крутить. Одному из нападавших я успел поставить подножку, но их было слишком много, их была тьма, и имя им, должно быть, была тьма, тьма была повсюду, живая, тревожная, безумная тьма, на мгновение мне померещилась моя квартирная хозяйка, в одном из неожиданно осветившихся окон. И у нее был взгляд моей вечерней простушки, тихий и теплый. Смысл мой, бог мой, почто ты оставил меня? Отчего лишил призрения своего? Милости своей? Убежища своего, пристанища своего? Слова своего? Меня повалили, и связного моего повалили, руки мои вывернули за спину, кто-то уж шарил по моим карманам, по моим бокам, и тут из меня, будто горох, посыпались бренды, шляпные и иные, меня будто тошнило, будто выворачивало ими.
– «Borsalino»! «Kangol»! «PANIZZA»! «Goorin Brothers»! «Tonak»! «Brixton»! «San Diego Hat Company»! «Resistol»! «QUIX»! «QUIX»! «Eugenia Kim»! «Eugenia Kim»! – выкрикивал я. Я много-много раз выкрикнул эту самую Юджинию Ким! Я будто молился на Юджинию Ким, я восхищался ею. Этою неведомой мне Юджинией Ким! Все равно они от меня ничего не услышат иного!
Тут нас поддернули, поставили на ноги. Человечек, имени которого я так и не узнал, вдруг шумно и натужно выпустил газы. Отчего, кажется, сделался даже меньше размером. Руки мои уж были надежно скручены, но все равно мучителям моим, гонителям моим не повезло, точно говорю: не повезло; как бы они ни старались.
– Довольно! – холодно сказал я.
Юджиния Ким придавала мне силы. И даже – величие! Тихое, но неоспоримое.
И – чудо! – тут же превратился в мотылька (чудо для всех, кроме меня, разумеется). Свободно взмахнул крылами, в которые превратились мои руки, и полетел себе, полетел! Сбивчиво, беспорядочно! Они, мучители мои, враги мои, снова пытались изловить меня или хотя бы прихлопнуть, но не сумели! Смешны они были, хлопающие, жалки они были! Я взлетел над помойкой, над крылечным козырьком, над детской площадкой, над голыми черными деревьями, я видел внизу одураченных, злых, чертыхающихся человечков и растерзанного связного. Впрочем, они уж не были ни человечками, ни связным, но лишь – движущейся, мечущейся бесформенной массой, человеческой магмой, которую я уже не осознавал и не понимал толком, не знал ни законов ее существования, ни порядка, ни смысла. Их теперь не стало вовсе – законов, смысла, порядка – ничего! Да у вас, на самом деле, никогда их и не было! Ныне же и мир сделался безобразен, и прямоходящие, да млекопитающие, населяющие оный, – пусты и безвидны, и воздух – тяжел, вода и земля – мертвы, и само время, сорвавшееся с цепи, ополоумевшее время лишь мозжило и будоражило мои бедные нервы.
Что ж, теперь только остается ждать, когда я снова превращусь в человека! Я и по сей день жду!
– Мало ли что хочется!
Человечек вздохнул сокрушенно.
– Спасибо, что вы меня поправляете!
– Вы ничего не слышите?
– А что? – насторожился тот.
– Я спрашиваю: не слышите? Быстро спрячьте!
– Письмо?
– Черт вас дери!
Тот спрятал. Или – почти спрятал и все ж немного не успел.
– Совсем ничего.
– Я слышу.
Я и вправду слышал. А через мгновение еще и увидел. Это уж невозможно было не увидеть. К нам бросились люди. Молниеносно, почти беззвучно. Двое от помойки, двое от детской площадки, еще кто-то едва ль не из-под земли – мчались со всех сторон. Письмо упало на асфальт, человечек склонился над ним.
– Бегите! – крикнул я.
– Мы случайно! Я его в первый раз вижу! – испуганно заголосил прежний мой собеседник.
И тут на нас накинулись, стали крутить. Одному из нападавших я успел поставить подножку, но их было слишком много, их была тьма, и имя им, должно быть, была тьма, тьма была повсюду, живая, тревожная, безумная тьма, на мгновение мне померещилась моя квартирная хозяйка, в одном из неожиданно осветившихся окон. И у нее был взгляд моей вечерней простушки, тихий и теплый. Смысл мой, бог мой, почто ты оставил меня? Отчего лишил призрения своего? Милости своей? Убежища своего, пристанища своего? Слова своего? Меня повалили, и связного моего повалили, руки мои вывернули за спину, кто-то уж шарил по моим карманам, по моим бокам, и тут из меня, будто горох, посыпались бренды, шляпные и иные, меня будто тошнило, будто выворачивало ими.
– «Borsalino»! «Kangol»! «PANIZZA»! «Goorin Brothers»! «Tonak»! «Brixton»! «San Diego Hat Company»! «Resistol»! «QUIX»! «QUIX»! «Eugenia Kim»! «Eugenia Kim»! – выкрикивал я. Я много-много раз выкрикнул эту самую Юджинию Ким! Я будто молился на Юджинию Ким, я восхищался ею. Этою неведомой мне Юджинией Ким! Все равно они от меня ничего не услышат иного!
Тут нас поддернули, поставили на ноги. Человечек, имени которого я так и не узнал, вдруг шумно и натужно выпустил газы. Отчего, кажется, сделался даже меньше размером. Руки мои уж были надежно скручены, но все равно мучителям моим, гонителям моим не повезло, точно говорю: не повезло; как бы они ни старались.
– Довольно! – холодно сказал я.
Юджиния Ким придавала мне силы. И даже – величие! Тихое, но неоспоримое.
И – чудо! – тут же превратился в мотылька (чудо для всех, кроме меня, разумеется). Свободно взмахнул крылами, в которые превратились мои руки, и полетел себе, полетел! Сбивчиво, беспорядочно! Они, мучители мои, враги мои, снова пытались изловить меня или хотя бы прихлопнуть, но не сумели! Смешны они были, хлопающие, жалки они были! Я взлетел над помойкой, над крылечным козырьком, над детской площадкой, над голыми черными деревьями, я видел внизу одураченных, злых, чертыхающихся человечков и растерзанного связного. Впрочем, они уж не были ни человечками, ни связным, но лишь – движущейся, мечущейся бесформенной массой, человеческой магмой, которую я уже не осознавал и не понимал толком, не знал ни законов ее существования, ни порядка, ни смысла. Их теперь не стало вовсе – законов, смысла, порядка – ничего! Да у вас, на самом деле, никогда их и не было! Ныне же и мир сделался безобразен, и прямоходящие, да млекопитающие, населяющие оный, – пусты и безвидны, и воздух – тяжел, вода и земля – мертвы, и само время, сорвавшееся с цепи, ополоумевшее время лишь мозжило и будоражило мои бедные нервы.
Что ж, теперь только остается ждать, когда я снова превращусь в человека! Я и по сей день жду!
Страница 5 из 5
