Вот уже третью неделю путешествовал я по деревням Трансильвании в поисках материала для будущей книги о князе Владе Цепеше, известном более как князь Дракул… Могу легко вообразить приунывшего и заскучавшего читателя, который с разочарованным видом спешит отложить в сторону мое повествование. И он по-своему прав, так как за последние несколько десятилетий тема эта уже порядком набила оскомину, а развитие кинематографа способствовало появлению куда большего количества версий, чем могла предложить литература. Но в те молодые годы я намеренно пренебрегал Стокером, знаменитой «Симфонии ужаса» не было еще и в помине, а лучезарная персона князя Дракула меня интересовала не как романиста или историка, но как этнографа и фольклориста. Книга же была мною задумана как вполне научный труд — сборник записанных слово в слово народных преданий, тщательно воспроизводящих особенности народной речи и ни в коем случае не испытавших на себе литературной обработки.
Добавить в моё избранное
36 мин, 29 сек 11763
Ну а цыган, понятное дело, полицией пугать излишне… Юлишку поругали-побранили да и оставили в покое — что взять с безумной?
В срок родила она, как и предсказывала, двух мальчиков-близнецов. Один из них сразу же умер, и мать вслед за ним, а перед смертью сказала, что муж велел оставшегося в живых мальчика назвать его именем. Так, рядом с мужем, их и похоронили, могилы их по сей день есть на кладбище, сразу можно узнать по двум одинаковым крестам из черного камня.
Сын Юлишки рос крепким и здоровым, но вот стали замечать, что чем дальше, тем больше он становится похож на того цыгана — своего будто бы отца… Табор охватил ужас. Все стали бояться этого мальчика — даже родные. Настоящее имя его со временем забылось, и накрепко пристало к нему прозвище Чёхано. Пока был маленький, мало что понимал, но вскоре и сам стал чувствовать, что в собственном таборе, среди своих, он вроде как чужой… Никто его, правда, не обижал: боялись мести его отца, но никто его и не любил, товарищи сторонились, родные будто стеной себя отгородили, и был он одинок, как дерево в поле. Так и рос он, будто призрак, а когда повзрослел — выкрал самую красивую девушку и увез ее из табора. Трудно же им пришлось: одни, без родных, ничего толком еще не умеют — ни гадать, ни посуду лудить. Как ни уговаривала молодая жена Чёхано пристать к табору, где их никто не знает, он ни в какую: будем, говорит, жить сами по себе, не умрем… И правда — поначалу бедствовали, а потом обосновались на краю вот этой деревни, вырастили детей, — от них наш род и пошел. Я-то сам предка Чёхано уже не застал, а отец мой прадеда своего запомнил… Такая вот история нашей жизни, честная кумпания, а всем, кто слушал мою речь, большое почтение!
… Рассказ Йорги меня разочаровал. То есть само повествование мне доставило, конечно, удовольствие, ибо говорил старик выразительно, красиво, с едва уловимым юмором и оригинальными цыганскими оборотами, — не зря же за ним закрепилась слава превосходного рассказчика; и не моя вина, что первозданная повесть его оказалась безнадежно утрачена и вы сейчас изволили довольствоваться всего лишь моим весьма посредственным изложением того, что мне удалось в ту ночь записать досконально и со всеми нюансами. Но ничего нового старый Йорга не сообщил, потому что сюжет о мертвом женихе, навещавшем по ночам свою возлюбленную, известен повсеместно, а история девушки, нарушившей табу и взглянувшей тайком на будущего супруга, сильно отдавала мифом об Амуре и Психее. Ради приличия решился я задать вопрос:
— Нелегко, наверно, жить с таким родовым именем? Вам ведь тоже надо продолжать род, женить детей; как цыгане вас — не пугаются?
— Так ведь невесту выкрасть — дело нехитрое, — усмехнулся Йорга. — Да и девки у нас не промах. Это вы верно говорите, род продолжать надо, а породниться с чёханешти спешит не каждый. Вот по этой самой причине мы дали своим дочерям до известных пределов свободу. У других цыган ведь как заведено: девица, коль еще младенцем не была просватана, ждет жениха, на кого ей родители укажут, за тем ей и быть. А наши девушки сами себе мужей находят: сманивают и приводят сюда. У нас полтабора примаков, и ничего, никто здесь не в обиде: мужчина — он везде мужчина, ему и от семьи и от остальных большой почет… А как, скажите, иначе? Законы, конечно, дело святое, только ведь и к жизни приходится как-то приноравливаться…
— Так что же, — попробовал я задать наводящий вопрос, — раз молодой жених был похоронен, как я догадываюсь, во время летаргического сна, который наступил после сильного удара головой, то душа его, верно, не нашла упокоения после смерти?
— Отчего же, — сказал Йорга. — Его и отпели, как положено, и панихиды по нему служили. С женой и сыном он после смерти соединился и род продолжить сумел, так с чего бы ему быть недовольным? Если на кого-то он зло держит, так разве что на тех, кто его не послушался и заживо схоронил, — вот им он, быть может, и чудится; а мы каждый год на Русаллю к нему да его жене на кладбище ходим, денег даем, чтобы могилы содержали в порядке.
— А где это? Далеко?
— Да не так чтобы очень. В Т*. Отсюда миль этак… Ну, пешком ежели идти, то часа за три-четыре дойдете. Только зачем вам это? Цыгане там давно уже не останавливаются, у них то место считается нечистым, а местные все равно ничего не знают… Завтра у нас что? — спросил Йорга, обращаясь уже к соплеменникам. — Пятница? В Муреше, между прочим, ярмонка…
… Проснувшись на следующее утро, я обнаружил себя лежащим на траве без какой бы то ни было подстилки, а перина, любезно предоставленная мне хозяевами, из-под меня исчезла, и только собственный мешок у меня под головой по-прежнему заменял мне подушку. Приподнявшись, я увидел, что лежу посреди выгона совершенно один: исчезли цыгане, исчезли палатки, лошади и повозки и даже на месте костров зеленела нетронутая трава. Просто не верилось, что дети природы могли оставить после себя такой идеальный порядок.
В срок родила она, как и предсказывала, двух мальчиков-близнецов. Один из них сразу же умер, и мать вслед за ним, а перед смертью сказала, что муж велел оставшегося в живых мальчика назвать его именем. Так, рядом с мужем, их и похоронили, могилы их по сей день есть на кладбище, сразу можно узнать по двум одинаковым крестам из черного камня.
Сын Юлишки рос крепким и здоровым, но вот стали замечать, что чем дальше, тем больше он становится похож на того цыгана — своего будто бы отца… Табор охватил ужас. Все стали бояться этого мальчика — даже родные. Настоящее имя его со временем забылось, и накрепко пристало к нему прозвище Чёхано. Пока был маленький, мало что понимал, но вскоре и сам стал чувствовать, что в собственном таборе, среди своих, он вроде как чужой… Никто его, правда, не обижал: боялись мести его отца, но никто его и не любил, товарищи сторонились, родные будто стеной себя отгородили, и был он одинок, как дерево в поле. Так и рос он, будто призрак, а когда повзрослел — выкрал самую красивую девушку и увез ее из табора. Трудно же им пришлось: одни, без родных, ничего толком еще не умеют — ни гадать, ни посуду лудить. Как ни уговаривала молодая жена Чёхано пристать к табору, где их никто не знает, он ни в какую: будем, говорит, жить сами по себе, не умрем… И правда — поначалу бедствовали, а потом обосновались на краю вот этой деревни, вырастили детей, — от них наш род и пошел. Я-то сам предка Чёхано уже не застал, а отец мой прадеда своего запомнил… Такая вот история нашей жизни, честная кумпания, а всем, кто слушал мою речь, большое почтение!
… Рассказ Йорги меня разочаровал. То есть само повествование мне доставило, конечно, удовольствие, ибо говорил старик выразительно, красиво, с едва уловимым юмором и оригинальными цыганскими оборотами, — не зря же за ним закрепилась слава превосходного рассказчика; и не моя вина, что первозданная повесть его оказалась безнадежно утрачена и вы сейчас изволили довольствоваться всего лишь моим весьма посредственным изложением того, что мне удалось в ту ночь записать досконально и со всеми нюансами. Но ничего нового старый Йорга не сообщил, потому что сюжет о мертвом женихе, навещавшем по ночам свою возлюбленную, известен повсеместно, а история девушки, нарушившей табу и взглянувшей тайком на будущего супруга, сильно отдавала мифом об Амуре и Психее. Ради приличия решился я задать вопрос:
— Нелегко, наверно, жить с таким родовым именем? Вам ведь тоже надо продолжать род, женить детей; как цыгане вас — не пугаются?
— Так ведь невесту выкрасть — дело нехитрое, — усмехнулся Йорга. — Да и девки у нас не промах. Это вы верно говорите, род продолжать надо, а породниться с чёханешти спешит не каждый. Вот по этой самой причине мы дали своим дочерям до известных пределов свободу. У других цыган ведь как заведено: девица, коль еще младенцем не была просватана, ждет жениха, на кого ей родители укажут, за тем ей и быть. А наши девушки сами себе мужей находят: сманивают и приводят сюда. У нас полтабора примаков, и ничего, никто здесь не в обиде: мужчина — он везде мужчина, ему и от семьи и от остальных большой почет… А как, скажите, иначе? Законы, конечно, дело святое, только ведь и к жизни приходится как-то приноравливаться…
— Так что же, — попробовал я задать наводящий вопрос, — раз молодой жених был похоронен, как я догадываюсь, во время летаргического сна, который наступил после сильного удара головой, то душа его, верно, не нашла упокоения после смерти?
— Отчего же, — сказал Йорга. — Его и отпели, как положено, и панихиды по нему служили. С женой и сыном он после смерти соединился и род продолжить сумел, так с чего бы ему быть недовольным? Если на кого-то он зло держит, так разве что на тех, кто его не послушался и заживо схоронил, — вот им он, быть может, и чудится; а мы каждый год на Русаллю к нему да его жене на кладбище ходим, денег даем, чтобы могилы содержали в порядке.
— А где это? Далеко?
— Да не так чтобы очень. В Т*. Отсюда миль этак… Ну, пешком ежели идти, то часа за три-четыре дойдете. Только зачем вам это? Цыгане там давно уже не останавливаются, у них то место считается нечистым, а местные все равно ничего не знают… Завтра у нас что? — спросил Йорга, обращаясь уже к соплеменникам. — Пятница? В Муреше, между прочим, ярмонка…
… Проснувшись на следующее утро, я обнаружил себя лежащим на траве без какой бы то ни было подстилки, а перина, любезно предоставленная мне хозяевами, из-под меня исчезла, и только собственный мешок у меня под головой по-прежнему заменял мне подушку. Приподнявшись, я увидел, что лежу посреди выгона совершенно один: исчезли цыгане, исчезли палатки, лошади и повозки и даже на месте костров зеленела нетронутая трава. Просто не верилось, что дети природы могли оставить после себя такой идеальный порядок.
Страница 4 из 10
