Чёханешти

— Так это вам нужно, домнул, прямо, потом направо… Да чего уж там, идемте со мной; до кладбища я вас всяко доведу, а дом священника там рядом.

Мы пошли вместе. Акцент и массивная золотая цепь на шее не оставляли сомнений в происхождении моего спутника, и я спросил:

— Табором здесь стоите?

— Да нет, мы сами по себе. Цыгане сюда не ездят, на Русаллю только: навестят могилы, помянут — и до следующего года.

— А вы — это кто?

— Я, жена и сын у нас недавно родился. Двое было, так один сразу же помер. Теперь мы втроем.

— И как же — трудно, наверно, одним, без родных?

— Живы будем — не умрем, — уверенно-небрежно, если не сказать: самоуверенно отрезал юный отец семейства. — Сами с усами.

— А чёханешти кто такие, знаешь? — прямо в лоб задал ему я этот рискованный вопрос.

И тут я почувствовал, как мальчик внутренне напрягся, насторожился. «Ну вот, и он туда же!» — с досадой подумалось мне.

— А вам откуда про них известно? — недоверчиво спросил цыган.

— От ваших же и известно. Цыгане рассказывали.

— Чудн`о. Они ведь это слово и произнести-то вслух боятся, шарахаются от него, как от чумы.

Более мой спутник не проронил ни слова, а я не стал продолжать допрос.

— Вот здесь живет священник, — сказал он, останавливаясь у кладбищенской ограды и указывая на дом, примыкающий к церкви. — Его зовут отец Антим. Кланяйтесь ему от меня, привет передавайте… — И, кивнув мне на прощание, мой проводник скрылся за воротами погоста. Я в недоумении наблюдал за его легкой тонкой фигуркой, скользящей по дороге между морщинистыми стволами тысячелетних тисов до тех пор, пока она не растворилась в потемках.

Вот тебе и раз! Что понадобилось цыгану на кладбище поздним (по здешним меркам) вечером? Я знал, что цыгане суеверны до мозга костей и боятся всего потустороннего ровно в той же мере, в какой имеют с ним дело — или делают вид, что имеют, — и уж конечно же никто из них не сунется на кладбище без крайней надобности да еще в темноте; а та дерзость, с какой мальчишка попросил передать поклон священнику, наводила на самые нехорошие мысли. Вы, наверно, будете смеяться, но мне в тот момент припомнились рассказы о кладбищенских упырях, которые мне уже удалось записать во время странствий по Семиградию, и от этих воспоминаний стало жутковато. Но беспокойство мое быстро прошло, ибо чистый, здоровый цвет лица этого мальчика, равно как и белки глаз, красивая, спокойная линия рта, крепкие, ровные, но ничем не примечательные зубы с безупречным прикусом не вызывали никаких ассоциаций с обликом классического вурдалака. Но что же тогда он там делает и насколько безобидны его помыслы?

Цыгане — хоть и на свой лад — в большинстве своем люди набожные; они отмечают церковные праздники и свято почитают предков, но даже среди них, как я слыхал, попадаются такие, кто не гнушается ни кражами из церквей, ни разбоем на кладбище, ни даже… убийством священников. Что вынудило этого парня и его семью жить наособицу, вдали от соплеменников? Ни один цыган по доброй воле не решится на разрыв с табором, так как это почти наверняка означает смерть либо растворение среди чужой нации. Однако, за серьезный проступок цыгане сами могут изгнать его из табора, как пушкинского Алеко. И вот теперь этот очаровательный смуглый принц орудует на кладбище под самым носом у священника и Бог знает каких бед может натворить в деревне. Хорошо еще, что мне шею не свернул!

Взбежав на крыльцо, я решительно постучался в двери.

Отец Антим был человек молодой и серьезный; в нем легко угадывался представитель городской цивилизации, вынужденный по приказу епархиального начальства отправиться служить в провинцию, но, добросовестно исполняя свой пастырский долг, все же чувствовавший себя здесь, в сельской глуши, не совсем уютно. У него было трое детей, и он, видимо, не слишком уповая в этом вопросе на Бога, всерьез беспокоился об их образовании… Я подумал, что в моем лице отец Антим найдет не просто постояльца, но еще и собеседника.

Запах картофеля, начиненного брынзой, который подала к столу матушка Стефания, напомнил мне, что я ничего не ел со вчерашнего дня. Не принимать же во внимание паприку, которой меня потчевали в таборе, и которая, несомненно, была частью цыганского наваждения! Как человек не слишком религиозный и не привыкший утруждать себя ежедневными молитвами, я допустил неловкость, схватившись за ложку, когда вся семья встала, чтобы произнести слова, обращенные перед трапезой к Всевышнему.

Во время ужина я рассказал хозяевам о том, чем занимаюсь и какой интерес имею в селе, умолчав пока что о своем недавнем приключении. Девятилетний сын отца Антима крикнул с другого конца стола:

— А упырей, между прочим, не существует, и русалок, и привидений тоже нет, правда, папа?

— Аурел! — мягко, но строго осадил его отец.