Вот уже третью неделю путешествовал я по деревням Трансильвании в поисках материала для будущей книги о князе Владе Цепеше, известном более как князь Дракул… Могу легко вообразить приунывшего и заскучавшего читателя, который с разочарованным видом спешит отложить в сторону мое повествование. И он по-своему прав, так как за последние несколько десятилетий тема эта уже порядком набила оскомину, а развитие кинематографа способствовало появлению куда большего количества версий, чем могла предложить литература. Но в те молодые годы я намеренно пренебрегал Стокером, знаменитой «Симфонии ужаса» не было еще и в помине, а лучезарная персона князя Дракула меня интересовала не как романиста или историка, но как этнографа и фольклориста. Книга же была мною задумана как вполне научный труд — сборник записанных слово в слово народных преданий, тщательно воспроизводящих особенности народной речи и ни в коем случае не испытавших на себе литературной обработки.
Добавить в моё избранное
36 мин, 29 сек 11766
— Если человек собирает народные предания о сказочных персонажах, это не значит, что он верит в них. Домнул интересуется этим как ученый, а тебе следует помолчать, когда взрослые разговаривают!
После благодарственной молитвы, когда матушка убрала со стола, а дети ушли к себе, я решился задать священнику вопрос о молодом цыгане, встреченном мною на дороге. В темных глазах отца Антима промелькнуло что-то вроде брезгливости.
— Это кто же вам успел о нем рассказать?
— Никто; я сам не далее как час назад имел удовольствие беседовать с этим юным господином, он мне объяснил, как вас найти, кланяться, кстати, вам велел — это его собственные слова, довел до кладбища, а потом отправился прямиком туда, и как раз это меня и…
Заметив, что отец Антим устремил на меня взгляд опытного психиатра, я замолчал.
— Я вас умоляю, домнул, — проговорил священник. — Я понимаю — народ: темный, невежественный; он существует в мире самых дремучих суеверий, и мне чрезвычайно сложно бывает донести до этих людей Божье слово. Здесь, в Семиградии, как-то еще терпимо, но мне приходилось служить в Румынии — там положение просто безнадежное. В деревнях нищета и голод, правительству до народа нет никакого дела… Честное слово, опускаются руки: трудно представить себе ум более примитивный и неразвитый, чем у румынского крестьянина. Но вы, умный, образованный человек, — вы-то как позволили себя заморочить?! Запомните, пожалуйста: ни цыгана, разгуливающего по кладбищу, ни цыганки в стародавнем чепчике и с младенцем на руках, ни прочих фантомов не существует! А если вам что-то и привиделось, то это следует понимать как бесовское наваждение… Тем более, принимая во внимание предмет вашего интереса, — кстати далеко не безобидного…
Я понял, что дальше разговаривать со священником на эту тему бессмысленно, а еще я смертельно обиделся за румынского крестьянина, с которым сам неоднократно общался как здесь, так и в Румынии. Так уж повелось, что, занимаясь тем, чему посвятил себя я, привыкаешь воспринимать простой народ несколько под иным углом зрения, нежели цивилизованный городской человек, окончивший к тому же семинарию. Кажется, скептики называют это идеализацией…
Наутро я из вежливости и уважения к моим гостеприимным хозяевам вместе с ними отправился к службе, хотя дел у меня было много. Но и в церкви я, не имея привычки вникать в содержание молебна, не терял времени даром. Не сочтите это за кощунство, но я устроил себе что-то вроде наблюдательного пункта, откуда мог украдкой обозревать паству и заранее наметить для себя тех, с кем можно было бы потом побеседовать. Неделями, а то и месяцами странствуя по деревням, я научился делать кое-какие антропологические наблюдения, и мне уже не составляло особого труда отличить румына от мадьяра и тем более от поляка или русина; а так как деревня представляет собой замкнутое и консервативное сообщество, где экзогамия — скорее, исключение, чем правило, то за десятки и сотни лет в каждом таком селении формируется свой особый тип внешности, который смело можно назвать породой (что, впрочем, далеко не всегда сочетается с породистостью). Облик здешних жителей, собравшихся в помещении сельской церкви, еще раз подтверждал мои физиогномические исследования, и тем большее мое внимание привлекла одна пожилая женщина, примостившаяся на лавке в углу. Сначала мне был виден только ее профиль, но и этого ракурса оказалось достаточно, чтобы заметить, что черты ее лица — небольшой, скругленный и загнутый книзу нос, какой можно встретить на скульптурных изображениях Нефертити, «горбатая» верхняя губа и слегка вытянутый вперед рот — выделяли ее среди прихожан. Старушка вдруг повернулась ко мне. Лицо ее таило не то лукавое, не то добродушно-насмешливое выражение, глаза имели нехарактерный для этих мест разрез, и она показалась мне веселее и любопытнее своих односельчан, которых, казалось, ничто — даже новый человек в церкви — не могло вывести из того равнодушно-спокойного и невозмутимого состояния, в каком они, по-видимому, пребывали постоянно. Я решил, что с этой бабушкой мы, скорее всего, найдем общий язык, если, конечно, мне удастся завоевать ее доверие.
После службы я поинтересовался у отца Антима, с кем, по его мнению, можно поговорить на интересующую меня тему.
— Я сомневаюсь, что кто-то из них может быть вам полезен. Народ здесь не особенно разговорчивый. Молодежь мало что знает, а у тех, кто постарше, другие заботы, и едва ли они обрадуются, если вы будете отвлекать их от работы.
— А старики? Они-то как раз и есть главные мои собеседники. Кто, например, эта старая женщина, которая сидела во время службы в дальнем углу на лавке? Мне кажется, она могла бы сообщить много интересного, — и я в двух словах описал старушку.
Отец Антим на минуту задумался.
— Это, наверно, Катарина. Вот она любит побеседовать, а пообщаться ей особо не с кем: она женщина одинокая. Что ж, попробуйте.
После благодарственной молитвы, когда матушка убрала со стола, а дети ушли к себе, я решился задать священнику вопрос о молодом цыгане, встреченном мною на дороге. В темных глазах отца Антима промелькнуло что-то вроде брезгливости.
— Это кто же вам успел о нем рассказать?
— Никто; я сам не далее как час назад имел удовольствие беседовать с этим юным господином, он мне объяснил, как вас найти, кланяться, кстати, вам велел — это его собственные слова, довел до кладбища, а потом отправился прямиком туда, и как раз это меня и…
Заметив, что отец Антим устремил на меня взгляд опытного психиатра, я замолчал.
— Я вас умоляю, домнул, — проговорил священник. — Я понимаю — народ: темный, невежественный; он существует в мире самых дремучих суеверий, и мне чрезвычайно сложно бывает донести до этих людей Божье слово. Здесь, в Семиградии, как-то еще терпимо, но мне приходилось служить в Румынии — там положение просто безнадежное. В деревнях нищета и голод, правительству до народа нет никакого дела… Честное слово, опускаются руки: трудно представить себе ум более примитивный и неразвитый, чем у румынского крестьянина. Но вы, умный, образованный человек, — вы-то как позволили себя заморочить?! Запомните, пожалуйста: ни цыгана, разгуливающего по кладбищу, ни цыганки в стародавнем чепчике и с младенцем на руках, ни прочих фантомов не существует! А если вам что-то и привиделось, то это следует понимать как бесовское наваждение… Тем более, принимая во внимание предмет вашего интереса, — кстати далеко не безобидного…
Я понял, что дальше разговаривать со священником на эту тему бессмысленно, а еще я смертельно обиделся за румынского крестьянина, с которым сам неоднократно общался как здесь, так и в Румынии. Так уж повелось, что, занимаясь тем, чему посвятил себя я, привыкаешь воспринимать простой народ несколько под иным углом зрения, нежели цивилизованный городской человек, окончивший к тому же семинарию. Кажется, скептики называют это идеализацией…
Наутро я из вежливости и уважения к моим гостеприимным хозяевам вместе с ними отправился к службе, хотя дел у меня было много. Но и в церкви я, не имея привычки вникать в содержание молебна, не терял времени даром. Не сочтите это за кощунство, но я устроил себе что-то вроде наблюдательного пункта, откуда мог украдкой обозревать паству и заранее наметить для себя тех, с кем можно было бы потом побеседовать. Неделями, а то и месяцами странствуя по деревням, я научился делать кое-какие антропологические наблюдения, и мне уже не составляло особого труда отличить румына от мадьяра и тем более от поляка или русина; а так как деревня представляет собой замкнутое и консервативное сообщество, где экзогамия — скорее, исключение, чем правило, то за десятки и сотни лет в каждом таком селении формируется свой особый тип внешности, который смело можно назвать породой (что, впрочем, далеко не всегда сочетается с породистостью). Облик здешних жителей, собравшихся в помещении сельской церкви, еще раз подтверждал мои физиогномические исследования, и тем большее мое внимание привлекла одна пожилая женщина, примостившаяся на лавке в углу. Сначала мне был виден только ее профиль, но и этого ракурса оказалось достаточно, чтобы заметить, что черты ее лица — небольшой, скругленный и загнутый книзу нос, какой можно встретить на скульптурных изображениях Нефертити, «горбатая» верхняя губа и слегка вытянутый вперед рот — выделяли ее среди прихожан. Старушка вдруг повернулась ко мне. Лицо ее таило не то лукавое, не то добродушно-насмешливое выражение, глаза имели нехарактерный для этих мест разрез, и она показалась мне веселее и любопытнее своих односельчан, которых, казалось, ничто — даже новый человек в церкви — не могло вывести из того равнодушно-спокойного и невозмутимого состояния, в каком они, по-видимому, пребывали постоянно. Я решил, что с этой бабушкой мы, скорее всего, найдем общий язык, если, конечно, мне удастся завоевать ее доверие.
После службы я поинтересовался у отца Антима, с кем, по его мнению, можно поговорить на интересующую меня тему.
— Я сомневаюсь, что кто-то из них может быть вам полезен. Народ здесь не особенно разговорчивый. Молодежь мало что знает, а у тех, кто постарше, другие заботы, и едва ли они обрадуются, если вы будете отвлекать их от работы.
— А старики? Они-то как раз и есть главные мои собеседники. Кто, например, эта старая женщина, которая сидела во время службы в дальнем углу на лавке? Мне кажется, она могла бы сообщить много интересного, — и я в двух словах описал старушку.
Отец Антим на минуту задумался.
— Это, наверно, Катарина. Вот она любит побеседовать, а пообщаться ей особо не с кем: она женщина одинокая. Что ж, попробуйте.
Страница 7 из 10
