Вот уже третью неделю путешествовал я по деревням Трансильвании в поисках материала для будущей книги о князе Владе Цепеше, известном более как князь Дракул… Могу легко вообразить приунывшего и заскучавшего читателя, который с разочарованным видом спешит отложить в сторону мое повествование. И он по-своему прав, так как за последние несколько десятилетий тема эта уже порядком набила оскомину, а развитие кинематографа способствовало появлению куда большего количества версий, чем могла предложить литература. Но в те молодые годы я намеренно пренебрегал Стокером, знаменитой «Симфонии ужаса» не было еще и в помине, а лучезарная персона князя Дракула меня интересовала не как романиста или историка, но как этнографа и фольклориста. Книга же была мною задумана как вполне научный труд — сборник записанных слово в слово народных преданий, тщательно воспроизводящих особенности народной речи и ни в коем случае не испытавших на себе литературной обработки.
Добавить в моё избранное
36 мин, 29 сек 11767
Если вы ей понравитесь, то вам удастся ее разговорить. Только не принимайте слишком серьезно то, что она вам расскажет. Ее здесь считают… за колдунью, — ну, сами понимаете: лечит, заговаривает…, гадает, — одним словом, делами занимается богопротивными! Говорят, она чуть ли не цыганка… Впрочем, зла она никому не делает…
Стены в домике у Катарины белили в последний раз Бог весть когда, но в комнате было чисто прибрано — настолько, насколько позволяли силы старой женщине. Впрочем, возраст ее определить было трудно. В молодости она, по-видимому, была довольно высока ростом и недурна собой, да и сейчас еще в ней сохранилась некоторая стройность и стать; и только глаза со временем поблекли: некогда темные, они приобрели теперь синевато-дымчатый оттенок, словно подернулись пеленой. Так выглядят обычно женщины преклонных лет, прожившие жизнь в относительном достатке, часто без мужей и не слишком обременявшие себя тяжелым крестьянским трудом, хозяйством и частым деторождением; а то, что Катарина и в старости не бедствовала, сомнений не оставляло: ремесло знахарки даже в небогатой деревне обеспечивало ей вполне безбедное существование. У нее и правда повсюду в комнате висели связки сухих трав, но на этом, пожалуй, и заканчивалось ее сходство с сельской колдуньей. Она, впрочем, производила впечатление женщины доброй и зла точно ни на кого не держала.
Началась наша беседа с обычного: «Ничего я, домнул, не знаю, и какой вам ко мне, старухе, интерес. Лучше я вас чайком напою, а вы мне про городскую жизнь расскажете…» Под«чайком» понимался настой из трав. Я же в свою очередь вынул карамельки. Увидав городское угощение, старушка заметно повеселела. Мы поговорили о том-о сем, я справился о ее здоровье.
— Да какое, домнул, здоровье в мои годы! Как говорится: хуже, чем было, но лучше, чем будет; так что грех жаловаться. Ежели что — так сама себя полечу. Только вот ноги болят, стоять совсем не могу, и глаза уж не те…
Поддерживая беседу о здешнем житье-бытье, я, между прочим, осведомился, часто ли здесь останавливаются цыгане.
— Сколько здесь живу — а я ведь тут родилась, — не припомню, чтобы хоть раз здесь останавливались цыгане, — сказала Катарина. — Разве что раз в году на Троицу: навестят свои могилы, покойников помянут и уедут. Не любят они эти места.
— Но если тут есть цыганские могилы, то когда-то ведь жили здесь цыгане?
— А как же! Только это было давно, еще до моего рождения. Мне ведь, милый, уже восемьдесят седьмой год пошел! Моя мать была родом из табора, но вышла замуж за местного — за отца моего, — и пришлось ей от цыган уйти. А через несколько лет и сам табор снялся и уехал куда-то навсегда.
— А почему — твоя мать не рассказывала?
— Случилось у них какое-то несчастье… Ну да, была свадьба, и жених упал с лошади и убился насмерть. Мать тогда еще девочкой была, и все это произошло на ее глазах. А через девять месяцев невеста родила ребенка и поклялась, будто мертвый жених к ней по ночам приходил, и младенец, стало быть, его. Никто сначала не верил, но мальчик потом оказался вылитый отец! Видно, цыган это сильно напугало, вот они и уехали отсюда подальше.
— А с мальчиком что стало?
— Этого я не знаю, и мать моя не знала. Она, как замуж вышла, так со своими больше не общалась. Они… как бы сказать… не то чтобы прокляли, но отвернулись от нее. А почему это вам интересно?
— Да вот, говорят, временами здесь видят цыгана с цыганкой и младенцем…
Старуха будто ухмыльнулась уголками губ.
— Ваша правда: видят у нас тут этих полуверцев. Только вместе они никогда не ходят, всё порознь: или он один, или она с ребеночком на руках. И одета по старинке: рубаха, юбка шерстяная да чепчик. В мое время так разве что уж очень старые цыганки одевались, которые все еще боялись властей, и только что золотом по привычке себя украшали, — а золота на ней чересчур много: монисты, серьги, кольца. Сейчас попробуй-ка навешай на себя столько всего — мигом ограбят, а раньше народ был смирный и жил по-божески…
— А сама-то ты, бабушка, их видала?
— Да, поди, каждый день встречаю: то на большаке, то у кладбища.
— И не страшно?
— А чего их бояться? Сколько ходят они здесь, никому ничего плохого ни разу не сделали. Вот мать моя — та боялась. Всё же родней они какой-то ей приходились. Ежели, говорила, покойник чудится, значит, его душа мается, а уж если он роднёй тебе доводится, то в покое тебя не оставит. А всё потому, домнул, что парень этот, цыган, вовсе и не насмерть убился, а лежал без памяти, и его, стало быть, живым схоронили. Слух еще тогда такой прошел, потому что очень уж долго его похоронить никак не решались.
— И за доктором, наверно, посылали?
— Как же, держите карман! — фыркнула старуха. — К нам сюда и нынче доктора не дозовешься, а не то что раньше. Я тут заместо доктора…
Стены в домике у Катарины белили в последний раз Бог весть когда, но в комнате было чисто прибрано — настолько, насколько позволяли силы старой женщине. Впрочем, возраст ее определить было трудно. В молодости она, по-видимому, была довольно высока ростом и недурна собой, да и сейчас еще в ней сохранилась некоторая стройность и стать; и только глаза со временем поблекли: некогда темные, они приобрели теперь синевато-дымчатый оттенок, словно подернулись пеленой. Так выглядят обычно женщины преклонных лет, прожившие жизнь в относительном достатке, часто без мужей и не слишком обременявшие себя тяжелым крестьянским трудом, хозяйством и частым деторождением; а то, что Катарина и в старости не бедствовала, сомнений не оставляло: ремесло знахарки даже в небогатой деревне обеспечивало ей вполне безбедное существование. У нее и правда повсюду в комнате висели связки сухих трав, но на этом, пожалуй, и заканчивалось ее сходство с сельской колдуньей. Она, впрочем, производила впечатление женщины доброй и зла точно ни на кого не держала.
Началась наша беседа с обычного: «Ничего я, домнул, не знаю, и какой вам ко мне, старухе, интерес. Лучше я вас чайком напою, а вы мне про городскую жизнь расскажете…» Под«чайком» понимался настой из трав. Я же в свою очередь вынул карамельки. Увидав городское угощение, старушка заметно повеселела. Мы поговорили о том-о сем, я справился о ее здоровье.
— Да какое, домнул, здоровье в мои годы! Как говорится: хуже, чем было, но лучше, чем будет; так что грех жаловаться. Ежели что — так сама себя полечу. Только вот ноги болят, стоять совсем не могу, и глаза уж не те…
Поддерживая беседу о здешнем житье-бытье, я, между прочим, осведомился, часто ли здесь останавливаются цыгане.
— Сколько здесь живу — а я ведь тут родилась, — не припомню, чтобы хоть раз здесь останавливались цыгане, — сказала Катарина. — Разве что раз в году на Троицу: навестят свои могилы, покойников помянут и уедут. Не любят они эти места.
— Но если тут есть цыганские могилы, то когда-то ведь жили здесь цыгане?
— А как же! Только это было давно, еще до моего рождения. Мне ведь, милый, уже восемьдесят седьмой год пошел! Моя мать была родом из табора, но вышла замуж за местного — за отца моего, — и пришлось ей от цыган уйти. А через несколько лет и сам табор снялся и уехал куда-то навсегда.
— А почему — твоя мать не рассказывала?
— Случилось у них какое-то несчастье… Ну да, была свадьба, и жених упал с лошади и убился насмерть. Мать тогда еще девочкой была, и все это произошло на ее глазах. А через девять месяцев невеста родила ребенка и поклялась, будто мертвый жених к ней по ночам приходил, и младенец, стало быть, его. Никто сначала не верил, но мальчик потом оказался вылитый отец! Видно, цыган это сильно напугало, вот они и уехали отсюда подальше.
— А с мальчиком что стало?
— Этого я не знаю, и мать моя не знала. Она, как замуж вышла, так со своими больше не общалась. Они… как бы сказать… не то чтобы прокляли, но отвернулись от нее. А почему это вам интересно?
— Да вот, говорят, временами здесь видят цыгана с цыганкой и младенцем…
Старуха будто ухмыльнулась уголками губ.
— Ваша правда: видят у нас тут этих полуверцев. Только вместе они никогда не ходят, всё порознь: или он один, или она с ребеночком на руках. И одета по старинке: рубаха, юбка шерстяная да чепчик. В мое время так разве что уж очень старые цыганки одевались, которые все еще боялись властей, и только что золотом по привычке себя украшали, — а золота на ней чересчур много: монисты, серьги, кольца. Сейчас попробуй-ка навешай на себя столько всего — мигом ограбят, а раньше народ был смирный и жил по-божески…
— А сама-то ты, бабушка, их видала?
— Да, поди, каждый день встречаю: то на большаке, то у кладбища.
— И не страшно?
— А чего их бояться? Сколько ходят они здесь, никому ничего плохого ни разу не сделали. Вот мать моя — та боялась. Всё же родней они какой-то ей приходились. Ежели, говорила, покойник чудится, значит, его душа мается, а уж если он роднёй тебе доводится, то в покое тебя не оставит. А всё потому, домнул, что парень этот, цыган, вовсе и не насмерть убился, а лежал без памяти, и его, стало быть, живым схоронили. Слух еще тогда такой прошел, потому что очень уж долго его похоронить никак не решались.
— И за доктором, наверно, посылали?
— Как же, держите карман! — фыркнула старуха. — К нам сюда и нынче доктора не дозовешься, а не то что раньше. Я тут заместо доктора…
Страница 8 из 10
