Вот уже третью неделю путешествовал я по деревням Трансильвании в поисках материала для будущей книги о князе Владе Цепеше, известном более как князь Дракул… Могу легко вообразить приунывшего и заскучавшего читателя, который с разочарованным видом спешит отложить в сторону мое повествование. И он по-своему прав, так как за последние несколько десятилетий тема эта уже порядком набила оскомину, а развитие кинематографа способствовало появлению куда большего количества версий, чем могла предложить литература. Но в те молодые годы я намеренно пренебрегал Стокером, знаменитой «Симфонии ужаса» не было еще и в помине, а лучезарная персона князя Дракула меня интересовала не как романиста или историка, но как этнографа и фольклориста. Книга же была мною задумана как вполне научный труд — сборник записанных слово в слово народных преданий, тщательно воспроизводящих особенности народной речи и ни в коем случае не испытавших на себе литературной обработки.
Добавить в моё избранное
36 мин, 29 сек 11768
— она усмехнулась, показав не по-старушечьи крепкие белые зубы, и призадумалась. — А может, и вправду звали: он ведь, покойник-то, считай, недели две в церкви пролежал, и ничего ему не деялось. А почему так долго лежал? Наверно, доктора и ждали, а без него не хоронили…
«Вот видишь: всё-то тебе, старая, известно», — подумал я и напрямую задал уже последний вопрос:
— А кто такие чёханешти, знаешь?
— А вот этого не знаю, милый. Вот уж чего не знаю того не знаю. Всё, что знала, то сказала, а имени такого не слыхала ни разу…
Ближе к вечеру я устроил на кладбище засаду. Без особой, правда, надежды на успех. Пока было относительно светло, я бродил по кладбищу, рассматривая захоронения, и, наверно, впервые в жизни оно внушило мне то особое чувство, какого я еще ни разу не испытывал в таком месте. Да и приходилось ли мне прежде гулять по кладбищу просто так, ради собственного удовольствия и вне зависимости от скорбных событий?
Могилы Юлишки и ее мужа я нашел сразу: два высоких креста-близнеца из габбро. Вот ведь как: не всякий даже и помещик закажет себе такое великолепное надгробие! А сколько золота и всякого прочего добра, словно египетским фараонам, дали, должно быть, цыгане с собой на тот свет усопшим! Имя Юлишки я разобрал, потому что знал его, а имя ее супруга, некогда выгравированное золотыми буквами, оказалось затерто настолько, что уже не представлялось возможности что-либо прочитать.
Притаившись за одним из тисов, так, что мне были видны оба креста, я стал ждать. Свет в доме у отца Антима ободрял меня: с наступлением темноты на кладбище стало неуютно, и даже луна не заменила бы тепла от огонька в человеческом жилище.
… Он шел по тропинке, как и в прошлый раз. В том же праздничном наряде и так же легко скользил между деревьями. Подойдя к крестам, он словно слился с одним из них и исчез, будто виллиса в «Жизели»…
Я в тревоге устремился взглядом к свету в окне, будто искал в нем спасение… Там, в комнате, чернел высокий силуэт отца Антима, еще не успевшего снять рясу и смотревшего на улицу. И я был уверен, что он тоже всё видел…
Едва закончилась заутренняя, как я покинул деревню. И только я вышел на большак, как впереди меня — в тех же десяти шагах — соткалась в воздухе, а затем и явственно обозначилась миниатюрная и тонкая женская фигурка в рубахе, темной шерстяной юбке и грубых крестьянских башмаках. На голове у нее белел чепчик, каких уже давно не носят, и ее легко можно было бы принять за румынку, если бы не нарядная шаль, туго обтягивавшая ее стан и ношу у нее на руках.
— Юлишка! — вырвалось у меня.
Женщина повернулась, но я не смел к ней приблизиться. На меня смотрело совсем еще юное девичье темноглазое личико с умным лбом, над которым были туго закручены каштаново-черные прядки волос, переходившие в тонкие косички, мочки ушей оттягивали тяжелые серьги, а грудь скрывала целая пектораль из бус и монист. И тут Юлишка медленно и отчетливо произнесла неприятно-вкрадчивым голосом с уже знакомым, но теперь зловещим акцентом:
— Шел бы ты своей дорогой, домнул, вместо того, чтобы людей смущать. Занимайся, коль есть охота, своим князем Цепешем, покуда он тебя самого на кол не посадил; а мы зла ни на кого не имеем и никого не мучаем, — оставь же и ты нас в покое!
И Юлишка — а вернее то, что явилось мне в ее обличии, — уверенно зашагала дальше, позвякивая украшениями и постепенно растворяясь у меня на глазах в воздухе…
Тут впору было испугаться, только я почему-то не испугался. Возможно, предыдущие приключения у меня выработали некий иммунитет ко всему потустороннему. Я даже почувствовал что-то вроде стыда за ту бесцеремонную охоту, которую я устроил за бедной Юлишкой и ее красавцем-инкубом — двумя совершенно безобидными призраками, которые никого ни разу здесь не обидели, хоть история и умалчивает о том, в каких отношениях они находились с потомками тех, кто дал согласие на похороны уснувшего жениха… Но почти сразу же стыд сменился нешуточным беспокойством, как только я осознал, до чего легкомысленно и глупо вторгся в чужой эгрегор, и эта беспардонность еще может выйти мне боком. Совершенно бессознательно осенив себя непривычным крестным знамением, я поскорее пошел прочь от этого подозрительного места.
Отдалившись от Т* на почтительное расстояние, я расположился на обочине дороги, чтобы подкрепиться припасами, заботливо уложенными в мой мешок матушкой Стефанией, и сделать заметки о событиях последних двух дней. Но едва я раскрыл заветную тетрадь, как ощутил то внутреннее содрогание, какое охватывает человека, если он внезапно обнаружил пропажу чего-то ценного. Страницы, на которых был записан рассказ старого Йорги, были абсолютно чистыми!
Я в панике заметался по тетради. Всё напрасно. От моих драгоценных записей не осталось и следа. Не иначе как Юлишка заколдовала, а быть может, еще раньше ее благоверный приложил руку…
«Вот видишь: всё-то тебе, старая, известно», — подумал я и напрямую задал уже последний вопрос:
— А кто такие чёханешти, знаешь?
— А вот этого не знаю, милый. Вот уж чего не знаю того не знаю. Всё, что знала, то сказала, а имени такого не слыхала ни разу…
Ближе к вечеру я устроил на кладбище засаду. Без особой, правда, надежды на успех. Пока было относительно светло, я бродил по кладбищу, рассматривая захоронения, и, наверно, впервые в жизни оно внушило мне то особое чувство, какого я еще ни разу не испытывал в таком месте. Да и приходилось ли мне прежде гулять по кладбищу просто так, ради собственного удовольствия и вне зависимости от скорбных событий?
Могилы Юлишки и ее мужа я нашел сразу: два высоких креста-близнеца из габбро. Вот ведь как: не всякий даже и помещик закажет себе такое великолепное надгробие! А сколько золота и всякого прочего добра, словно египетским фараонам, дали, должно быть, цыгане с собой на тот свет усопшим! Имя Юлишки я разобрал, потому что знал его, а имя ее супруга, некогда выгравированное золотыми буквами, оказалось затерто настолько, что уже не представлялось возможности что-либо прочитать.
Притаившись за одним из тисов, так, что мне были видны оба креста, я стал ждать. Свет в доме у отца Антима ободрял меня: с наступлением темноты на кладбище стало неуютно, и даже луна не заменила бы тепла от огонька в человеческом жилище.
… Он шел по тропинке, как и в прошлый раз. В том же праздничном наряде и так же легко скользил между деревьями. Подойдя к крестам, он словно слился с одним из них и исчез, будто виллиса в «Жизели»…
Я в тревоге устремился взглядом к свету в окне, будто искал в нем спасение… Там, в комнате, чернел высокий силуэт отца Антима, еще не успевшего снять рясу и смотревшего на улицу. И я был уверен, что он тоже всё видел…
Едва закончилась заутренняя, как я покинул деревню. И только я вышел на большак, как впереди меня — в тех же десяти шагах — соткалась в воздухе, а затем и явственно обозначилась миниатюрная и тонкая женская фигурка в рубахе, темной шерстяной юбке и грубых крестьянских башмаках. На голове у нее белел чепчик, каких уже давно не носят, и ее легко можно было бы принять за румынку, если бы не нарядная шаль, туго обтягивавшая ее стан и ношу у нее на руках.
— Юлишка! — вырвалось у меня.
Женщина повернулась, но я не смел к ней приблизиться. На меня смотрело совсем еще юное девичье темноглазое личико с умным лбом, над которым были туго закручены каштаново-черные прядки волос, переходившие в тонкие косички, мочки ушей оттягивали тяжелые серьги, а грудь скрывала целая пектораль из бус и монист. И тут Юлишка медленно и отчетливо произнесла неприятно-вкрадчивым голосом с уже знакомым, но теперь зловещим акцентом:
— Шел бы ты своей дорогой, домнул, вместо того, чтобы людей смущать. Занимайся, коль есть охота, своим князем Цепешем, покуда он тебя самого на кол не посадил; а мы зла ни на кого не имеем и никого не мучаем, — оставь же и ты нас в покое!
И Юлишка — а вернее то, что явилось мне в ее обличии, — уверенно зашагала дальше, позвякивая украшениями и постепенно растворяясь у меня на глазах в воздухе…
Тут впору было испугаться, только я почему-то не испугался. Возможно, предыдущие приключения у меня выработали некий иммунитет ко всему потустороннему. Я даже почувствовал что-то вроде стыда за ту бесцеремонную охоту, которую я устроил за бедной Юлишкой и ее красавцем-инкубом — двумя совершенно безобидными призраками, которые никого ни разу здесь не обидели, хоть история и умалчивает о том, в каких отношениях они находились с потомками тех, кто дал согласие на похороны уснувшего жениха… Но почти сразу же стыд сменился нешуточным беспокойством, как только я осознал, до чего легкомысленно и глупо вторгся в чужой эгрегор, и эта беспардонность еще может выйти мне боком. Совершенно бессознательно осенив себя непривычным крестным знамением, я поскорее пошел прочь от этого подозрительного места.
Отдалившись от Т* на почтительное расстояние, я расположился на обочине дороги, чтобы подкрепиться припасами, заботливо уложенными в мой мешок матушкой Стефанией, и сделать заметки о событиях последних двух дней. Но едва я раскрыл заветную тетрадь, как ощутил то внутреннее содрогание, какое охватывает человека, если он внезапно обнаружил пропажу чего-то ценного. Страницы, на которых был записан рассказ старого Йорги, были абсолютно чистыми!
Я в панике заметался по тетради. Всё напрасно. От моих драгоценных записей не осталось и следа. Не иначе как Юлишка заколдовала, а быть может, еще раньше ее благоверный приложил руку…
Страница 9 из 10
