Удивительные события, которые случились со мной, произошли на небольшом пятачке земной поверхности. Хотя… может кое-что происходило вовсе не на земной поверхности? Так или иначе, я должен вначале детально описать местность.
Добавить в моё избранное
44 мин, 39 сек 5120
Моя Алёна при этом краснела и молча покусывала губы.
— Да вы не сердитесь, — (это они уже мне), — Олёна у нас ТАКАЯ!
Какая такая, при этом не уточнялось.
Страшно обрадовался моему появлению бывший колхозный бухгалтер, а ныне пенсионер — Пантелеймон Михеевич. Заядлый шахматист, он нашёл в моём лице достойного партнёра, и почти каждый вечер приходил к нам в гости с большой старинной шахматной доской.
Как-то за очередной партией произошла беседа, которая кое-что прояснила для меня. Во всяком случае, мне тогда так показалось. Конечно, Михеевич не мог знать больше, чем кто-либо, но он был очень наблюдательным. Я хорошо запомнил тот разговор.
Я:
— А что, у вас тут все подряд могут так запросто за болото ходить? В смысле, появляться в городе?
Он (задумчиво, поправляя очки):
— Города за болотом для нас нет… сделаю-ка я, пожалуй, рокировочку…
Я:
— Как нет?
Он (покручивая седые усы):
— Тех, кто может туда попадать — очень мало, да их, почти, что и не бывает. В нашем селе — одна Алёна.
Кстати, только мы с Михеевичем произносили её имя, по городскому, через «А».
Я:
— А почему так?
Тут мой собеседник наконец-то отвлёкся от раздумий над доской и вдохновенно посмотрел на меня. Выяснилось, что меня можно использовать не только в качестве шахматного партнёра. В моей персоне он вдруг обнаружил нечто более ценное. Дело в том, что Пантелеймон Михеевич, как и многие другие оставшиеся не у дел сельские грамотеи, очень любил сочинять мудрёные научные теории. Именно так — научными теориями — называл Михеевич свои творения. Этих теорий, записанных на различных клочках бумаги мелким старческим почерком, накопилась у него целая наволочка (её он мне торжественно притащил на следующий день). Наволочка — это конечно хорошо, но ни читателей, ни слушателей у теоретика здесь почти не было. Старик, что называется — «работал в стол». И вот его муки закончились. Наконец-то Михеевич нашел более-менее образованного и самое главное, внимательного слушателя…
Он (указывая на шахматную доску, с апломбом университетского профессора):
— Вот стоят фигуры. Вот, скажем, офицер (он же — слон) ходит по диагонали. Вот ладья (она же — тура). Эта ходит по горизонтали и вертикали. А вот он — КОНЬ! Фигура, вроде бы — ничего в ней необычного, ничуть не лучше и не хуже того же слона. Но всё же она ДРУГАЯ!
Тут старик, сделал ход слоном, и забрал моего коня.
— Махнём коня на слона, — предложил Михеевич и продолжал — даже ферзь (он же — королева) не может повторить ход коня. Ход любой другой фигуры — может, коня — нет! Все фигуры ходят, как бы не отрываясь от доски. И если на пути моего слона стоит пусть даже пешка — слон её не перескочит, это для него серьёзное препятствие. Для коня препятствий нет. Конь — он как бы исчезнет в одном месте и появится в другом. Люди — они те же фигуры — у каждого своя природа, своя задача, в жизни. И если человек по природе — конь, он может исчезнуть в одном мире и появиться в другом. Вот Алёна у нас — конь… Верней — кобыла!… Хи-хи-хи.
Она (держа в руках сковородку, со скворчащими грибами):
— Вот щас как огрею вас, Михеич, вот этой вот сковородкой! Не погляжу, что вы — учёный!
Он (на этот раз громко, заливисто и с кашлем):
— Хи-хи-хи! Кхе-кхе-кхе.
Она (из другой комнаты):
— Так, чампионы! Давайте за стол. Всё готово…
Он (возбуждённо потирая руки):
— А вам мат, дорогой вы наш товарищ!
Я (изображая недовольство):
— Спасиба…
Свой край люди называли «Зубчатые сёла».
— Почему «зубчатые»? Может «зыбчатые»? — пытался уточнить я.
Но на подобные темы разговаривать никто не хотел.
Как-то я спросил её:
— А ты помнишь ТОТ день?
Она вздрогнула и молча кивнула в ответ. Потом встала с табурета, зачем-то прошлась по комнате, присела ко мне на диван, тесно-тесно прижалась и тихо заговорила. Чувствовалось, что слова даются ей с трудом.
— Я была ещё маленькая. Мне было тогда четыре годика. Помню, рано утром, когда было ещё темно, наше село залил собачий лай. К нам пришло много-много чужих собак, с ними — чужие люди в формах. Помню, как нас выгнали из домов. Помню, как плакал молодой эсэсовец, заталкивая нас в амбар. Помню, как мама держала меня на руках. Помню нашу собачку Жучку, она бегала по амбару, путалась у всех под ногами, тревожно смотрела в глаза снизу вверх и жалобно скулила. Помню, как амбар наполнился запахом гари, как жутко заголосили бабы, заплакали дети. Мы ведь вначале не знали, что нас будут сжигать, а потом поняли… Помню, как мужики начали выбивать дверь. Помню, как мама зашептала мне на самое ухо: «Не плачь, ты только не плачь, не бойся дочечка — я здесь, я с тобой…». И крепко прижала меня к себе… Помню, как всё заволокло дымом…
— Да вы не сердитесь, — (это они уже мне), — Олёна у нас ТАКАЯ!
Какая такая, при этом не уточнялось.
Страшно обрадовался моему появлению бывший колхозный бухгалтер, а ныне пенсионер — Пантелеймон Михеевич. Заядлый шахматист, он нашёл в моём лице достойного партнёра, и почти каждый вечер приходил к нам в гости с большой старинной шахматной доской.
Как-то за очередной партией произошла беседа, которая кое-что прояснила для меня. Во всяком случае, мне тогда так показалось. Конечно, Михеевич не мог знать больше, чем кто-либо, но он был очень наблюдательным. Я хорошо запомнил тот разговор.
Я:
— А что, у вас тут все подряд могут так запросто за болото ходить? В смысле, появляться в городе?
Он (задумчиво, поправляя очки):
— Города за болотом для нас нет… сделаю-ка я, пожалуй, рокировочку…
Я:
— Как нет?
Он (покручивая седые усы):
— Тех, кто может туда попадать — очень мало, да их, почти, что и не бывает. В нашем селе — одна Алёна.
Кстати, только мы с Михеевичем произносили её имя, по городскому, через «А».
Я:
— А почему так?
Тут мой собеседник наконец-то отвлёкся от раздумий над доской и вдохновенно посмотрел на меня. Выяснилось, что меня можно использовать не только в качестве шахматного партнёра. В моей персоне он вдруг обнаружил нечто более ценное. Дело в том, что Пантелеймон Михеевич, как и многие другие оставшиеся не у дел сельские грамотеи, очень любил сочинять мудрёные научные теории. Именно так — научными теориями — называл Михеевич свои творения. Этих теорий, записанных на различных клочках бумаги мелким старческим почерком, накопилась у него целая наволочка (её он мне торжественно притащил на следующий день). Наволочка — это конечно хорошо, но ни читателей, ни слушателей у теоретика здесь почти не было. Старик, что называется — «работал в стол». И вот его муки закончились. Наконец-то Михеевич нашел более-менее образованного и самое главное, внимательного слушателя…
Он (указывая на шахматную доску, с апломбом университетского профессора):
— Вот стоят фигуры. Вот, скажем, офицер (он же — слон) ходит по диагонали. Вот ладья (она же — тура). Эта ходит по горизонтали и вертикали. А вот он — КОНЬ! Фигура, вроде бы — ничего в ней необычного, ничуть не лучше и не хуже того же слона. Но всё же она ДРУГАЯ!
Тут старик, сделал ход слоном, и забрал моего коня.
— Махнём коня на слона, — предложил Михеевич и продолжал — даже ферзь (он же — королева) не может повторить ход коня. Ход любой другой фигуры — может, коня — нет! Все фигуры ходят, как бы не отрываясь от доски. И если на пути моего слона стоит пусть даже пешка — слон её не перескочит, это для него серьёзное препятствие. Для коня препятствий нет. Конь — он как бы исчезнет в одном месте и появится в другом. Люди — они те же фигуры — у каждого своя природа, своя задача, в жизни. И если человек по природе — конь, он может исчезнуть в одном мире и появиться в другом. Вот Алёна у нас — конь… Верней — кобыла!… Хи-хи-хи.
Она (держа в руках сковородку, со скворчащими грибами):
— Вот щас как огрею вас, Михеич, вот этой вот сковородкой! Не погляжу, что вы — учёный!
Он (на этот раз громко, заливисто и с кашлем):
— Хи-хи-хи! Кхе-кхе-кхе.
Она (из другой комнаты):
— Так, чампионы! Давайте за стол. Всё готово…
Он (возбуждённо потирая руки):
— А вам мат, дорогой вы наш товарищ!
Я (изображая недовольство):
— Спасиба…
Свой край люди называли «Зубчатые сёла».
— Почему «зубчатые»? Может «зыбчатые»? — пытался уточнить я.
Но на подобные темы разговаривать никто не хотел.
Как-то я спросил её:
— А ты помнишь ТОТ день?
Она вздрогнула и молча кивнула в ответ. Потом встала с табурета, зачем-то прошлась по комнате, присела ко мне на диван, тесно-тесно прижалась и тихо заговорила. Чувствовалось, что слова даются ей с трудом.
— Я была ещё маленькая. Мне было тогда четыре годика. Помню, рано утром, когда было ещё темно, наше село залил собачий лай. К нам пришло много-много чужих собак, с ними — чужие люди в формах. Помню, как нас выгнали из домов. Помню, как плакал молодой эсэсовец, заталкивая нас в амбар. Помню, как мама держала меня на руках. Помню нашу собачку Жучку, она бегала по амбару, путалась у всех под ногами, тревожно смотрела в глаза снизу вверх и жалобно скулила. Помню, как амбар наполнился запахом гари, как жутко заголосили бабы, заплакали дети. Мы ведь вначале не знали, что нас будут сжигать, а потом поняли… Помню, как мужики начали выбивать дверь. Помню, как мама зашептала мне на самое ухо: «Не плачь, ты только не плачь, не бойся дочечка — я здесь, я с тобой…». И крепко прижала меня к себе… Помню, как всё заволокло дымом…
Страница 8 из 12
