Упавшие за гранью

— После смерти есть еще какой-то шанс для души, чтобы вернуться. Вот и они надеются. Не все сейчас готовы смириться, только вот я…

Договорить он не успел, из нашей толпы вырвался Саша и, не говоря ни слова и не оглядываясь на нас, устремился к месту крушения. — И он туда же.

— А почему бы и нам не попробовать?! — воскликнула я.

Я не хотела верить в свою смерть и смерть остальных. Все это казалось мне дичайшим сном, от которого я вот-вот проснусь. Не хотела я принимать тот факт, что нас в живых больше нет, и что там, под обломками самолета, лежат наши искалеченные окровавленные трупы. Нет…

— Давайте тоже пойдем туда и попробуем! Мы…

— Пробуйте, товарищи-бояре, а я с вами просто рядом постою, — ответила мне Таня.

— Почему?

— Я бы рада попробовать, честно, но моя прекрасная нога лежит вон там, под фюзеляжем. Это все, что осталось от меня. У меня ничего не получится.

— А я не хочу жить с одной Таниной ногой, да и я сильно обгорел, — вступил в разговор Кот, не изменяя своим прижизненным шуткам — так что мы останемся здесь, а вы попытайтесь, молодчики. Но вряд ли что-то из этого у вас выйдет. Мы медленно двигались сквозь снующих пожарных, врачей и других пробегающих людей. Я тоскливо смотрела на обломки, на остатки порванных кресел, ошметки бывшего багажа и останки тел. Страшная картина. Грязный башмачок, куски чьей-то бывшей сумки, обгоревший паспорт, серьезное лицо на снимке. Кровь… Она была везде, вместе с языками пламени и клубящимся дымом.

Я не могла плакать, лишь с какой-то сильной грустью и почти безнадежностью смотрела на все. В воздухе витали боль, безысходность, страх и протяжная, подвывающая тоска вперемешку с ужасом.

Мне хотелось найти свое тело. Хоть без ноги, хоть без руки, но найти. И я продолжала бродить меж останков вместе с остальными погибшими, сквозь которых проносились живые. Это все было просто немыслимо…

— Как думаешь, а что ТАМ? — подошел ко мне Ваня и заглянул прямо в глаза.

Его же глаза больше не блестели. Он был словно фотография — осколок прошлого без признаков жизни, а впрочем, как и я.

— Там — это где? — переспросила я.

— Ну. Вот куда мы уйдем потом?

— Жить уйдем. Ведь ты со мной, да, Вань? Нашел себя?

— Я не хочу…

— Не хочешь?! — я непонимающе уставилась на него.

— Я не могу тебе все рассказать, но если кратко, то сейчас мне не так больно, как было при жизни. Я освободился, Юль. Зачем мне возвращать эту боль обратно? И, кто знает, может, я смогу начать все по-новому. Сначала…

Он потупил свой взгляд, а я не стала спорить, мне лишь стало как-то обидно и еще чуть тоскливее.

— Твое решение. Но мне будет жаль. Я не смогу тебя заставить, но и не хочу, чтобы ты страдал.

— Все нормально. Я сделал свой выбор.

Вдруг впереди я увидела женщину, сидящую на корточках, которая что-то торопливо записывала. Ветер развевал ее короткие волосы, но я не чувствовала этого ветра. Рядом с ней лежало тело, обернутое в черный пакет. Я стремительно рванула туда. Просто знала, что должна быть там.

Я приблизилась к трупу и взглянула внутрь пакета, из которого было видно лицо, оголенные плечи с остатками одежды и окровавленную грудь. Лицо же было бледное, с разводами грязи и крови. Ресницы слиплись, тушь растеклась, а волосы словно склеились и превратились в спутанные комья. Безжизненное лицо — мое лицо. Да, оно было моим!

Как бы повели себя, видя самого себя со стороны? Видя свое мертвое, холодное, израненное и такое жалкое тело?

Когда я посмотрела на свои закрытые глаза, грязную окровавленную грудь и на кровь, которая уже растеклась под шеей и вместе с пакетом прилипала к коже, все вокруг замерло для меня. Звуки пропали, все исчезло вмиг, остались только печаль, дикая жалость к самой себе и понимание того, что это все. Это конец. Но как? Я не хочу. Моя земная жизнь закончена, не будет ни любви, ни тоски, ни жалости, ни злости, ни работы, кредитов, квартиры, детей, того людского быта. Не будет ровным счетом НИЧЕГО, а скоро тебя увезут в морг, вскроют, зашьют и сдадут убитым горем родственникам. Все закончилось, Юля. Раз и навсегда.

— Ничего не выйдет, Юлич. Органы наверняка каша. Ты не заведешь рабочей батарейкой часы со сломанными деталями. Смирись, — ровным голосом сказала Таня, стоявшая позади.

Она была по-прежнему безразлична. На мгновение мне показалось, что она отпустила все земные эмоции или почти отпустила их, смирившись со своей судьбой.

— Дохлый номер, — согласился Кот. — Очень дохлый. Прямо не оживляемый.

Я оглянулась на них, потом снова перевела взгляд на свой труп. Ветер откинул край пакета, я увидела, что все тело целое, хоть и сильно окровавленное, а затем приняла окончательное решение попробовать.

Я коснулась своего лица полупрозрачными тоненькими руками призрака, провела пальцами, как мать проводит по щекам своего ребенка.