Море ласкало его ноги. Обычные ноги человека, которыми пройдены сотни тысяч километров. Эти ноги были ногами мальчишки, бегающего по тропам селенья, они были ногами юноши, который нес в руках самодельную бомбу.
Добавить в моё избранное
7 мин, 57 сек 213
И должна присутствовать мощь.
Хотя, какая там мощь!
Кольнуло сердце. Шел 1936 год. Не все будет так просто в будущем. Его теория о силе классов будоражит буржуев, они понимают, что гении марксизма-ленинизма нашли ахиллесову пяту их строя. Но кто подержит Ахилла за эту пяту, чтобы в нее попасть? Кто?
Сталин встал и, не спеша, пошел в свои покои. Тихо склонялись перед ним пальмы и кипарисы. Униженно шуршал гравий под его ногами. Пяткам стало легче. Но на душе лежала печаль. Дети, милые, дисциплинированные, умные… до поры до времени. Отправить бы их в Гори, к матери, но ее уже нет… Да и чему бы она их научила?
Почему он не думает об отце? О буйном, шумном горце, не очень умном, но искреннем, когда бил его мать. Почему Виссарион так мало значит в его жизни? Наверное, он был слаб…
— Что думает о себе Ежов?
Он уже сидел в своем кабинете, курил трубку и раскладывал пасьянс. Помощник, известный всем помощник, тотчас же отрапортовал о том, что Ежов не понимает классовой сути момента. Ежов глуп.
— Я бы не сказал, — сказал Сталин. — Глупый много бы не взял власти. Как на базаре — товара. Не своего товара. А власть — это такая штука, что ее нельзя брать тем, кто рожден ею. Это что, Борис, афоризм? Запиши, брат. И принеси вина. Ну, не сам, скажи там…
— У вас складывается тема…
— Что складывается?
— Новый том сочинений.
— Ах, ты об этом? — Сталин оживился и благодарно посмотрел на нового помощника. Толков. — Понимаешь, нам нужно наладить надежный мир между нашими народами. В СССР столько всяких людей… Евреи есть. Они у меня везде, но народ они замкнутый. А что русским делать? Их надо выдвигать… Но деревня есть деревня. Рабочих хороших много не бывает. Бывшие солдаты — они уже стары. Молодые партийцы? Гнилы. Все, что рядом с властью, гниет быстро! Где взять свежих и нужных людей? Хоть лезь в лагеря! Да, там толковых можно набрать… Найди мне умных, вдруг война, и что? Вышедшие оттуда забудут об обидах. Не знаю, когда, но набирай их, друг! Я их всех генералами сделаю и баб им их верну. Можно и новых подобрать. Но это не моя забота. Твоя!
Бажанов просто отступил чуть в сторону, словно уважительно пропустил мимо себя, к двери, мысли вождя. На самом деле он уже мысленно подготовил поручения, которые будут иметь силу необычайную…
Свежий том собрания сочинений Сталина громко отозвался сначала в партийной периодической печати, затем — в трудах ученых. Застрочили перьями доктора и профессоры, обозначая каждую извилину мысли вождя о торжестве пролетарской идеологии в межнациональных отношениях. Все было просто и не мудрено.
Если брать за основу отношение к труду, то все сходилось на том, что труд объединяет, отбрасывает в сторону различия в коже, языке, обычаях. Трудности начинаются тогда, когда приходит время делить плоды этого труда. Но в СССР дележа нет, потому что труд на общее благо. В СССР нет капитализма, который требует продать товар так, чтобы на него оставался спрос. А если и остается, то его надо взять в тиски, в пролетарские!
… Море уже далеко. В Москве морозно. В скромной квартире Сталина тепло. Вождь лежит в ванной и читает свою книгу. Он думает о том, сколько его личного труда здесь, а сколько ему преподнесли на блюдечке умные люди. Умные то умные, но не умнее его. Потому что только он знает, что будет дальше…
Те, кто знал, уже расстреляны. Они ушли потому что, имели свои мысли, свои суждения. Они понимали Сталина. А его нельзя понимать. Понятый вождь — пустое место! Это то же, что понятый муж — обводи вокруг пальца, как хочешь! Уж ему нарассказали, под его короткие смешки, как самые высокие партийные товарищи обзаводились красивыми рогами!
О его ноги терлась Маруська. Серая, с какими-то обводами из желтого, но со смышленым взглядом. Она нюхала его ноги. Они попахивают еще с окопов под Царицыном. Профессора смотрят на желтые ногти и видят лишь приговор себе.
— А вы серной кислотой их, — сказал как-то Иосиф. — Шутили же во Французскую — голова болит? Под гильотину ее!
Тоска схватывает сердце. Все зря! Разве выжжешь из человека желание обладать своим? Только своим? Вон, дай дачу, через день-два она уже родная. Чтобы отнять, надо уже ссылать! Ротация, только ротация! Лишь только он один может сидеть сиднем на одном месте и никакого барского привыкания! А люди — жадные твари. Только жен своих с готовностью отдают по идейным соображениям. Ха, уже стары, да ворчливы…
Сталин выдохнул дым. Так, как делал тот князь из Аджарии. Он подумал о море. О теплом море. А после — о холодном доме, где прошло его детство, о семинарии, где попы были тупы, как аристократы. Еще вспомнились ссылки, Сибирь…
А что, если бы не вернулся Ленин из Шушенска? Да, что? Шел мимо разбуженный охотниками медведь, да и разодрал бы теоретика эмпириокритицизма… Или в Стокгольме карета на узкой улочке наехала… Нет, зря он, Сталин, так.
Хотя, какая там мощь!
Кольнуло сердце. Шел 1936 год. Не все будет так просто в будущем. Его теория о силе классов будоражит буржуев, они понимают, что гении марксизма-ленинизма нашли ахиллесову пяту их строя. Но кто подержит Ахилла за эту пяту, чтобы в нее попасть? Кто?
Сталин встал и, не спеша, пошел в свои покои. Тихо склонялись перед ним пальмы и кипарисы. Униженно шуршал гравий под его ногами. Пяткам стало легче. Но на душе лежала печаль. Дети, милые, дисциплинированные, умные… до поры до времени. Отправить бы их в Гори, к матери, но ее уже нет… Да и чему бы она их научила?
Почему он не думает об отце? О буйном, шумном горце, не очень умном, но искреннем, когда бил его мать. Почему Виссарион так мало значит в его жизни? Наверное, он был слаб…
— Что думает о себе Ежов?
Он уже сидел в своем кабинете, курил трубку и раскладывал пасьянс. Помощник, известный всем помощник, тотчас же отрапортовал о том, что Ежов не понимает классовой сути момента. Ежов глуп.
— Я бы не сказал, — сказал Сталин. — Глупый много бы не взял власти. Как на базаре — товара. Не своего товара. А власть — это такая штука, что ее нельзя брать тем, кто рожден ею. Это что, Борис, афоризм? Запиши, брат. И принеси вина. Ну, не сам, скажи там…
— У вас складывается тема…
— Что складывается?
— Новый том сочинений.
— Ах, ты об этом? — Сталин оживился и благодарно посмотрел на нового помощника. Толков. — Понимаешь, нам нужно наладить надежный мир между нашими народами. В СССР столько всяких людей… Евреи есть. Они у меня везде, но народ они замкнутый. А что русским делать? Их надо выдвигать… Но деревня есть деревня. Рабочих хороших много не бывает. Бывшие солдаты — они уже стары. Молодые партийцы? Гнилы. Все, что рядом с властью, гниет быстро! Где взять свежих и нужных людей? Хоть лезь в лагеря! Да, там толковых можно набрать… Найди мне умных, вдруг война, и что? Вышедшие оттуда забудут об обидах. Не знаю, когда, но набирай их, друг! Я их всех генералами сделаю и баб им их верну. Можно и новых подобрать. Но это не моя забота. Твоя!
Бажанов просто отступил чуть в сторону, словно уважительно пропустил мимо себя, к двери, мысли вождя. На самом деле он уже мысленно подготовил поручения, которые будут иметь силу необычайную…
Свежий том собрания сочинений Сталина громко отозвался сначала в партийной периодической печати, затем — в трудах ученых. Застрочили перьями доктора и профессоры, обозначая каждую извилину мысли вождя о торжестве пролетарской идеологии в межнациональных отношениях. Все было просто и не мудрено.
Если брать за основу отношение к труду, то все сходилось на том, что труд объединяет, отбрасывает в сторону различия в коже, языке, обычаях. Трудности начинаются тогда, когда приходит время делить плоды этого труда. Но в СССР дележа нет, потому что труд на общее благо. В СССР нет капитализма, который требует продать товар так, чтобы на него оставался спрос. А если и остается, то его надо взять в тиски, в пролетарские!
… Море уже далеко. В Москве морозно. В скромной квартире Сталина тепло. Вождь лежит в ванной и читает свою книгу. Он думает о том, сколько его личного труда здесь, а сколько ему преподнесли на блюдечке умные люди. Умные то умные, но не умнее его. Потому что только он знает, что будет дальше…
Те, кто знал, уже расстреляны. Они ушли потому что, имели свои мысли, свои суждения. Они понимали Сталина. А его нельзя понимать. Понятый вождь — пустое место! Это то же, что понятый муж — обводи вокруг пальца, как хочешь! Уж ему нарассказали, под его короткие смешки, как самые высокие партийные товарищи обзаводились красивыми рогами!
О его ноги терлась Маруська. Серая, с какими-то обводами из желтого, но со смышленым взглядом. Она нюхала его ноги. Они попахивают еще с окопов под Царицыном. Профессора смотрят на желтые ногти и видят лишь приговор себе.
— А вы серной кислотой их, — сказал как-то Иосиф. — Шутили же во Французскую — голова болит? Под гильотину ее!
Тоска схватывает сердце. Все зря! Разве выжжешь из человека желание обладать своим? Только своим? Вон, дай дачу, через день-два она уже родная. Чтобы отнять, надо уже ссылать! Ротация, только ротация! Лишь только он один может сидеть сиднем на одном месте и никакого барского привыкания! А люди — жадные твари. Только жен своих с готовностью отдают по идейным соображениям. Ха, уже стары, да ворчливы…
Сталин выдохнул дым. Так, как делал тот князь из Аджарии. Он подумал о море. О теплом море. А после — о холодном доме, где прошло его детство, о семинарии, где попы были тупы, как аристократы. Еще вспомнились ссылки, Сибирь…
А что, если бы не вернулся Ленин из Шушенска? Да, что? Шел мимо разбуженный охотниками медведь, да и разодрал бы теоретика эмпириокритицизма… Или в Стокгольме карета на узкой улочке наехала… Нет, зря он, Сталин, так.
Страница 2 из 3
