Долина ужаса

А поэзия и счастье — две вещи несовместные.

— Хорошо сказал. Страна — поэт. Можно сказать по-другому: страна — пророк. Или, — он лукаво улыбнулся, — страна — порок.

Я сузил глаза, посмотрев на сидящего предо мной чревовещателя, на грудь которого села большая стрекоза, похожая на знак — распятье.

— Хотите, я вам расскажу о будущем России?

Нострадамус кивнул головой.

— Будущее России будет тяжелым и даже мучительным. Будут унизительные поражения, но будут и чудеса. Народ продолжит хиреть, опускаться, — при полном одиночестве и оставленности России. В армии будут служить полуивалиды. Страна будет сокращаться до тех пор, пока русские не научаться любить свое и своих (впрочем, сомневаюсь, что мы когда-нибудь этому научимся). Победоносное шествие наших спортсменов прекратится, во всяком случае, в командных видах спорта. Будет создана великая культура, в том числе, религиозная философия и музыка. Но ее никто не заметит. Как сказала певица Анита Цой, выступая по радио: «Моя музыка бывает в попе, или в поп-роке». Вот народ и будет любить культуру, которая в попе. И, хотя всем будет заправлять Америка, соревнуясь с Китаем, но мистическим и культурным центром останется Россия. Россия будет страной, в которой больше всего проявится сила Божия. Но ведь это страшно.

— Почему?

— Потому что, где Бог — там катаклизмы, страдание и болезни. Вспомните древний Израиль, — сказал я и добавил: — Страшно попасть в руки Бога Живаго. Ведь это про нас написано: «Претерпевший до Конца, спасется». Всякий, кто пророчит расцвет в России через энное количество лет, есть лжепророк.

— Что, и слава невозможна? — с ехидной усмешкой спросил Нострадамус.

— Грядет старость человечества, — с тяжким вздохом сказал я. — Слава в старости возможна, а вот радостной жизни — нет, не может быть. Вспомните Достоевского. За год до смерти он испытал небывалую славу: его назвали пророком, гением. Ну, пощекотал он свое тщеславие, и направился в сортир, мучаясь геморроем, одышкой и, сплевывая по пути кровью из-за чахотки. Вот примерно так будет и с Россией в последние времена.

Я посмотрел на небо. Оно было ярко голубым, как включенный экран мобильного телефона (Всевышний пошлет нам всем SMS).

— Река стала шире, скоро водопад, — задумчиво произнес Нострадамус. — Надо торопиться сделать выбор. Может, желаешь побывать в Непале? Там так красиво.

— Нет, — покачал я головой, — мне не нравятся азиатские женщины.

— Тогда другие планеты, звезды, галактики?

— Нет, нет. Это уже было, было. Хочется чего-то совершенно необыкновенного, фантастического. Такого, чтобы вспоминалось всю оставшуюся жизнь, грело стареющее сердце.

Нострадамус легким щелчком прогнал с груди стрекозу, которая, пометавшись в разные стороны, зависла над пирогой, и сказал:

— Ну, не знаю. Может быть, тебя заинтересует Долина ужаса?

— А что это такое?

— Долина ужаса и есть долина ужаса. Там скучно не бывает.

— Да-а?

— Гарантирую. Запомнится на всю жизнь.

В этот момент пирога вошла в фиолетовый туман, и ее стало крутить, неся к водопаду.

— Давай быстрее! — нетерпеливо крикнул Нострадамус, и я увидел, как в сизой дымке вспыхнули изумрудными огоньками его холодные глаза.

— Долина ужаса — так Долина ужаса. Давай туда! — крикнул я и почувствовал, что мы начинаем падать в пропасть.

Через несколько секунд я оказался на горячем песке; оглядевшись, увидел вокруг себя барханы. Это была самая настоящая пустыня. В довершении ко всему, на мне не оказалось никакой одежды. Куда это он меня забросил, я же не люблю жару, знает ведь.

Вдруг в нескольких местах вокруг меня песок зашевелился. Показались чьи-то полные руки. Еще минута странного шевеления под песком, и наружу выползли три, мерзкого вида, голые бабищи; они напоминали мне моих сверстниц, когда-то очень гордых, недоступных, но разжиревших до безобразия к пятидесяти годам, уныло опускающих глаза при встрече. О, это гигантское вымя, желеобразное, обвисшее, этот дряблый живот, и рыхлые толстые ноги! И вот эти вот блевотные дамочки, сладострастно хрюкая, полезли на меня, жадно хватая за части тела, слюнявя погаными срамными устами, шоркая об меня отвратительно пахнущими заросшими лоханками.

— Не-ет! Только не этот кошмар! — взвизгнул я, пытаясь вырваться из объятий разжиревших нимфоманок.

Одна из бабищ, вылитая Новодворская, все старалась поцеловать меня своими склизскими губами; я, пытаясь отстраниться от нее, запрокинул голову и увидел, как вверху, из небольшого облака, появилось какое-то тело и стало падать.

Через несколько секунд я разглядел прекрасную нагую девицу, с солнечной гривой длинных волос, которые веером раскинулись над ее плечами, словно ангельские крылья. Я смотрел на нее, как на последнюю надежду, все еще пытаясь вырваться из липких отвратительных объятий.