Был-жил царь с царицей. У царя и царицы была дочь Елена и три сына. Жили-пожили. Пошла Елена в сад гулять с няньками. Погуляли тамотка вот она и говорит нянькам: «Вы посидите, а я пойду погуляю».
Добавить в моё избранное
13 мин, 38 сек 308
«Я царский сын, иду сестру искать, ее унес Ворон Воронович, Клекот Клекотович», — «Много туда ходцов, да мало выходцов. Я, — говорит, — слышала, как он мимо летел, низко гремел. Дам я тебе колечко, оно укажет тебе дорогу к сестре».
Пошел царский сын за колечком. Катилось оно, катилось и прикатилось к самому крыльцу. Вышла тут красная девица, царевна Елена. «Ой ты, родимый братик, куда ж тебя господь принес? Старшего-то брата косточки в бане в мешочке лежат, и твои, там будут».
Впустила она его в. избу, кормить не стала, думает, больше потом съест. Спрятала она его в запечек. Прилетает Ворон Воронович, не в дверь летит, а угол приподнял и прямо в избу. «Ой, — говорит, — жена, тут у тебя русским духом пахнет». — «Нет, — говорит, — муженек, это ты по Руси налетался, русского духу набрался, вот и пахнет».
Накрыла она стол, нанесла еды побольше, хлеба. «А кто есть, выходи, не таись!» Вышел царевич.«Здорово, зять!» — «Здорово, шурин!» — «Садись, — говорит, — брат, с дорога кушать».
Стали они есть. Этот брат два хлеба съел, а Ворон Воронович шесть хлебов съел. Отправил Ворон Воронович жену баню топить, велел два прута железных накалить. Сестра ходит, топит баню, плачет — брату уж больше не жить… Изготовила она баню и говорит мужу: «Ну, муж-кормилец, баня, готова, подьте, парьтесь».
Пошли зять с шурином в баню. Зять и говорит: «Поди, шурин, на полки!» — «А я, — говорит, — пару не люблю, не парюсь». — «Здесь не отговариваются, коли посылают».
Схватил шурина, засвистнул его на полки и начал прутом железным бить. Бил, бил, насмерть убил, все костье раскрошил. Пришел в избу и велел жене собрать косточки брата в мешочек. Та пошла, заплакала, косточки в мешочек собрала, все прибрала, тут брат и остался.
Прошел еще год. Третий брат был низенький, толстенький, звать Арапулкой. Просит он сделать ему стрелочку. Сделал ему отец стрелочку. Он пошел стрелять и говорит: «Если к девке стрелю в окошечко, так на ней женюсь, а если к бабушке-задворенке спущу в окошечко, в путь-дорогу снаряжусь».
Стрелил он бабушке-задворенке в окно, а та опять заругалась: «Такой-сякой, а еще царский сын! Сестру-то твою унес Ворон Воронович, Клекот Клекотович, братьев твоих погубил, и ты туда же хочешь?»
Пришел сын к отцу, к матери, попросил напечь себе подорожников, благословить в путь-дорогу. Царь с царицей поплакали, погоревали, никак его не отпускали, да не могли уговорить. Царь говорит: «Всю семью мою разорил, не видать мне больше из детей никого!»
Дали ему коня, сел он на него и поехал. Отец видел, как садился, а не видел, как скрылся.
Едет Арапулко — долго ли, коротко ли, близко ли, далеко ли, встречается ему избушка на курьей ножке, на петушьей головке. «Избушка, избушка, повернись к лесу глазами, а ко мне воротами!» Повернулась избушка, зашел он туда, видит — сидит старушка, Баба Яга, костяная нога нос на печке, глаза на поличке, губами горшки волочит, языком печь пашет. И говорит старушка:«Фу, фу, говорит, третий год да третий человек идет! Много туда было ходцов, да мало оттуда выходцов. Знаю я, куда, — говорит, — идете. (Уж и не спрашиает его, и съесть не собирается.) Много у царя детей было, а все по одной дорожке идете».
Накормила она его, напоила, стал он в путь собираться.
Она говорит: «Очень не тужи, может, и жив останешься, а только, — говорит, — у моей младшей сестры послужи. Я, — говорит, — сижу далеко, в отдаленности, а она больше всех знает. Я тебе клубочек дам, а ты коня береги, никому не отдавай, поезжай на коне только за клубочком».
Катится клубочек, катится, а он за ним едет. Прикатился к избушке на курьей ножке, на петушьей головке. Он и говорит: «Избушка, избушка, повернись к лесу глазами, ко мне воротами!»
Вошел он в избушку, а там сидит такая же старушка: «Фу, фу, — говорит, — русский дух, третий год и третий молодец идет, все царски сыновья в путь-дорогу идут, а сами не знают, куда идут и как оттуда выйти! Ну, ладно, — говорит, — не тужи, я тебе немножко помогу. Теперь я тебе дам вицу, ты эту вицу никому не отдавай, а все в карман пихай. Будет беда, — говорит, — тебе, так ты махни этой вицой на праву руку, а пока беды нет, держи в кармане, ею не шевели».
Дала ему и яйцо. Ехал он, ехал, прикатилось яйцо к избушке на курьей ножке, на петушьей головке. Говорит он: «Избушка, избушка, повернись к лесу глазами, а ко мне воротами!» Избушка повернулась, зашел от туда, там сидит старуха: нос на печке, глаза на поличке, губами горшки волочит, языком печь пашет.«Фу, фу, — говорит, — опять русский дух, все идут царевичи в одну кучу. Ладно, — говорит, — царевич, я тебе помогу». В бане помыла, напоила, накормила и спать уложила. «Отдохни, — говорит, — а я тебя в путь-дорогу направлю».
Она дала ему бутылочку и сказала: «Эту бутылочку, — говорит, — склади в карман и никуда ее не бросай и не давай, а как пойдешь кушать, эту жидкость выпей всю.
Пошел царский сын за колечком. Катилось оно, катилось и прикатилось к самому крыльцу. Вышла тут красная девица, царевна Елена. «Ой ты, родимый братик, куда ж тебя господь принес? Старшего-то брата косточки в бане в мешочке лежат, и твои, там будут».
Впустила она его в. избу, кормить не стала, думает, больше потом съест. Спрятала она его в запечек. Прилетает Ворон Воронович, не в дверь летит, а угол приподнял и прямо в избу. «Ой, — говорит, — жена, тут у тебя русским духом пахнет». — «Нет, — говорит, — муженек, это ты по Руси налетался, русского духу набрался, вот и пахнет».
Накрыла она стол, нанесла еды побольше, хлеба. «А кто есть, выходи, не таись!» Вышел царевич.«Здорово, зять!» — «Здорово, шурин!» — «Садись, — говорит, — брат, с дорога кушать».
Стали они есть. Этот брат два хлеба съел, а Ворон Воронович шесть хлебов съел. Отправил Ворон Воронович жену баню топить, велел два прута железных накалить. Сестра ходит, топит баню, плачет — брату уж больше не жить… Изготовила она баню и говорит мужу: «Ну, муж-кормилец, баня, готова, подьте, парьтесь».
Пошли зять с шурином в баню. Зять и говорит: «Поди, шурин, на полки!» — «А я, — говорит, — пару не люблю, не парюсь». — «Здесь не отговариваются, коли посылают».
Схватил шурина, засвистнул его на полки и начал прутом железным бить. Бил, бил, насмерть убил, все костье раскрошил. Пришел в избу и велел жене собрать косточки брата в мешочек. Та пошла, заплакала, косточки в мешочек собрала, все прибрала, тут брат и остался.
Прошел еще год. Третий брат был низенький, толстенький, звать Арапулкой. Просит он сделать ему стрелочку. Сделал ему отец стрелочку. Он пошел стрелять и говорит: «Если к девке стрелю в окошечко, так на ней женюсь, а если к бабушке-задворенке спущу в окошечко, в путь-дорогу снаряжусь».
Стрелил он бабушке-задворенке в окно, а та опять заругалась: «Такой-сякой, а еще царский сын! Сестру-то твою унес Ворон Воронович, Клекот Клекотович, братьев твоих погубил, и ты туда же хочешь?»
Пришел сын к отцу, к матери, попросил напечь себе подорожников, благословить в путь-дорогу. Царь с царицей поплакали, погоревали, никак его не отпускали, да не могли уговорить. Царь говорит: «Всю семью мою разорил, не видать мне больше из детей никого!»
Дали ему коня, сел он на него и поехал. Отец видел, как садился, а не видел, как скрылся.
Едет Арапулко — долго ли, коротко ли, близко ли, далеко ли, встречается ему избушка на курьей ножке, на петушьей головке. «Избушка, избушка, повернись к лесу глазами, а ко мне воротами!» Повернулась избушка, зашел он туда, видит — сидит старушка, Баба Яга, костяная нога нос на печке, глаза на поличке, губами горшки волочит, языком печь пашет. И говорит старушка:«Фу, фу, говорит, третий год да третий человек идет! Много туда было ходцов, да мало оттуда выходцов. Знаю я, куда, — говорит, — идете. (Уж и не спрашиает его, и съесть не собирается.) Много у царя детей было, а все по одной дорожке идете».
Накормила она его, напоила, стал он в путь собираться.
Она говорит: «Очень не тужи, может, и жив останешься, а только, — говорит, — у моей младшей сестры послужи. Я, — говорит, — сижу далеко, в отдаленности, а она больше всех знает. Я тебе клубочек дам, а ты коня береги, никому не отдавай, поезжай на коне только за клубочком».
Катится клубочек, катится, а он за ним едет. Прикатился к избушке на курьей ножке, на петушьей головке. Он и говорит: «Избушка, избушка, повернись к лесу глазами, ко мне воротами!»
Вошел он в избушку, а там сидит такая же старушка: «Фу, фу, — говорит, — русский дух, третий год и третий молодец идет, все царски сыновья в путь-дорогу идут, а сами не знают, куда идут и как оттуда выйти! Ну, ладно, — говорит, — не тужи, я тебе немножко помогу. Теперь я тебе дам вицу, ты эту вицу никому не отдавай, а все в карман пихай. Будет беда, — говорит, — тебе, так ты махни этой вицой на праву руку, а пока беды нет, держи в кармане, ею не шевели».
Дала ему и яйцо. Ехал он, ехал, прикатилось яйцо к избушке на курьей ножке, на петушьей головке. Говорит он: «Избушка, избушка, повернись к лесу глазами, а ко мне воротами!» Избушка повернулась, зашел от туда, там сидит старуха: нос на печке, глаза на поличке, губами горшки волочит, языком печь пашет.«Фу, фу, — говорит, — опять русский дух, все идут царевичи в одну кучу. Ладно, — говорит, — царевич, я тебе помогу». В бане помыла, напоила, накормила и спать уложила. «Отдохни, — говорит, — а я тебя в путь-дорогу направлю».
Она дала ему бутылочку и сказала: «Эту бутылочку, — говорит, — склади в карман и никуда ее не бросай и не давай, а как пойдешь кушать, эту жидкость выпей всю.
Страница 3 из 4
