Плохой пенс

Тогда, наконец-то, можно начинать жить! Только до благословенного освобождения от всех долгов прошлого пока далеко! Восемь лет! Ещё восемь долгих лет ему предстояло мотаться по всему земному шару, участвовать в боевых операциях, находиться в постоянной боевой готовности. Ещё восемь лет его семьёй будут лишь товарищи по легиону и командиры, а все бонусы — это служба, приказы, а еще — кровь, смерть, потери… Этого и в прежней жизни было сколько угодно, но Джеймс Поттер ощущал всё гораздо острее, чем Ник Хоупвелл. Может быть потому, что Джеймсу Поттеру, верней, Жаку Клеману и лет было больше, несмотря на более молодой календарный возраст, и испытания ему выпали более суровые.

А всё началось с того самого рейса Лос-Анжелес-Бостон. И с лангольеров — пожирателей времени. Они уничтожают его абсолютно безвозвратно, но он стал исключением. Ему выпала возможность прожить лишние девять лет. Кто знает, какая участь постигла тех, кто не спал во время первого перехода. Исчезли они без следа или тоже, как и он, должны были выполнить какие-то миссии в других мирах?

Душой Ник уже начал принимать тот факт, что он теперь не Николас Хоупвелл. И даже не Джеймс Поттер. Он — просто мессия во времени, уроборос, кусающий свой хвост, замыкающий события на себе.

— Жив! — раздались крики. — Живой! В госпиталь, ребята! Да займется кто-нибудь уже этими чертовыми машинами?

Ник, верней, Жак, воспользовавшись всеобщим замешательством, ухмыльнулся, покачав головой, и пошел к своим.

Глава десятая

Почему он снова летит через этот разрыв? Ведь это уже было! Давно… Два года назад… Или ничего не было, а всё, что с ним случилось — последние попытки неприкаянной души, затерявшейся во времени, зацепиться за жизнь? Нет же, было… Ясно, что было. И Годрикова впадина была, где он стал Джеймсом Поттером — волшебником двадцати одного года от роду. И безумная езда на «Ночном рыцаре». Потом он завербовался на пять лет в Иностранный легион… И взрыв того самого грузовика, когда он спас самого себя, тоже был. Это же ясно. Черт, откуда опять этот свет? Жутко слепит, и никакой радости, как тогда… Какая боль, господи! Отчего настолько больно? Всё тело — сплошной сгусток боли! Или у него уже нет тела, а это душа… В аду жарится. Да, наверное, так. Он не успел! Он не успел в Белфаст! Эти ребята погибли! Его душа заслужила корчиться в вечных муках…

И снова это барахтанье. Черт возьми, до чего противно; в тот раз была ярко-зеленая обволакивающая субстанция, а в этот… Почему тут столько грязи? Черной грязи… Вонючей, липкой… И что это за лава несется навстречу? Нужно убегать… Скорей… Как можно скорей… Только куда?

Лава меж тем ослепляющей густой массой подступила со всех сторон и навалилась, поглотила, облепила. Теперь даже боли не стало — прошла, растворилась… Стало холодно и тоскливо.

Из пустоты послышался голос. Обычный, человеческий, говоривший на французском языке.

— Удивительно, просто удивительно… Ожоги третьей и четвертой степени почти семидесяти пяти процентов кожи. После такого выжить — большая проблема, а он… Посмотрите, регенерация идет полным ходом. Такое ощущение, что заживает всё как на собаке. Смотрите, вот здесь. Тут кожа была практически обуглена, а теперь — как новенькая.

Говоривший прищелкнул языком.

«Нет, и господь, и сатана вряд ли докатились бы до разговоров о медицине и дурацкого цоканья. Я всё ещё здесь, на грешной земельке. Интересно только, в чьем теле — Ника Хоупвелла или Джеймса Поттера? Впрочем, раз говорят по-французски, значит, ответ ясен».

Другой голос — женский, чуть дрожащий — тихо ответил:

— С ума сойти! Доктор Лерон, вы же сами говорили, что нет никакой надежды и что пора отключать систему жизнеобеспечения. А потом вдруг передумали и даже стали настаивать, чтобы юноша получал всё необходимое лечение в полном объеме.

— Мадемуазель Гардье, если человек хочет жить, медицина бессильна. Это общеизвестный факт. Говорить-то я говорил… И не просто говорил, а действовал: уже собирался узнавать его настоящее имя, чтобы поискать родных и сообщить им о смерти. Если честно, думал, что так и будет. Он был в коме почти два месяца. Настоящее имя его неизвестно, вы же в курсе анонимата у легионеров. Знаю только, что парень из Британии, но откуда, не представляю.

— И с чего вдруг вы передумали?

— Во-первых, он совсем молодой, всего-то двадцать три года. Жалко стало мальчишку. К тому же организм крепкий, оставалась крошечная надежда, что выкарабкается. Во-вторых, легионеры — на полном обеспечении государства, и за каждого пациента платят немало и не жадничают. В-третьих, он — герой, спас из огня шесть человек, так почему бы и ему не дать шанс.

Женщина усмехнулась.

— Я так понимаю, есть и «в-четвертых»?

— Есть, мадемуазель Гардье. Мне самому стал очень интересен этот пациент.

— С чего бы вдруг?