Фандом: Дозоры Лукьяненко. Посмотреть на себя со стороны? Походить в сапогах соседа? Антон Городецкий и не подозревал, что ему придется воплотить эти и другие пословицы и поговорки в жизнь. Впрочем, для Завулона нашлись свои пословицы.
Добавить в моё избранное
52 мин, 44 сек 1354
Почему-то сонное сознание эта мысль совершенно не пугала.
Утро Антона было туманным. Туман в голове, невнятная морось за окном. Он успел порадоваться, что, судя по узору трещин на потолке, проснулся в своей постели, как вдруг его накрыло воспоминанием о смене тела и о прошлом вечере, добив подозрениями о том, кто именно прижимается сзади, по-хозяйски закинув на него ногу. И радость закончилась.
Осталось лишь странное удовлетворение от того, что у Завулона-то, — ну, хорошо — у тела Завулона, — встал на прижимающегося к нему Антона. Но Антон предпочел засунуть это чувство поглубже и внимания не обращать, а то так недолго договориться до того, что у него на самого себя встал. Это, пожалуй, было слишком для одного утра, потому Антон постарался как можно быстрее выбраться из объятий Завулона и, обвиняя его во всех грехах, включая первородный, стремительно одеться и смыться, изображая оскорбленную институтку.
Лучше так, чем рефлексировать на тему утренней эрекции. В конце концов, у него впереди целый скучный день в Дневном Дозоре. Успеет еще.
А подумать было над чем. И преодолевая утренние московские пробки, и желая доброго утра секретарше, и потягивая ставший уже, кажется, привычным черный кофе, Антон никак не мог отделаться от ощущения, что эта невинная в сущности ночь изменит многое, если не все в его жизни. И в жизни Завулона.
Допив кофе, Антон подошел к окну. В груди словно натянулась и завибрировала нить, связывающая его с кем-то далеким, а губы сами прошептали:
— Завулон…
Затем с большим трудом удалось проскользнуть под носом «петушка». В офис прибыла ночная смена, по лестнице тащили раненого. Пришлось присоседиться, сделать вид, что помогал с исцелением. Понятное дело, всем стало не до того, чтобы отвлекать Городецкого от спасения жизни неудачника-стажера.
А потом Завулон столкнулся в коридоре с пророком. И матюкнулся так, что у юного Иннокентия глаза на лоб полезли. Только не еще одно предсказание, нет! Но шок у пророка быстро прошел, взгляд подернулся туманом, и он выдал на одном дыхании:
— Сам хотел попасться, сам же веревку изготовил. Была причина, да не та, что грезилась во снах.
— И как же исправить? — без особой надежды поинтересовался Завулон.
Но Иннокентий уже оттаял, глупо захлопал глазами, и, ясное дело, не помнил, что лопотал. Он внимательно посмотрел в лицо ПсевдоГородецкого и испуганно отпрянул. Да чтоб их всех! Отыскалось еще одно дарование, почуявшее, как и Лас, что дело нечисто. И Завулон предпочел быстрее ретироваться в кабинет и больше из него не выходить.
Он всё верно рассчитал: один артефакт Мерлина разбудил другой, и огниво проявилось в шкафу Гесера. Завулон мог четко разглядеть за стеклом обе половинки магнитной сферы, руки так и чесались немедленно распахнуть дверцу и вцепиться в столь желанную вещь. Но это было опасно, пока не снята вся защита.
Во время, когда Завулон поэтапно сдергивал, растворял, послойно сминал Гесеровы защитные контуры, в кабинет пытались стучаться и звонить. Завулон всех отправлял к секретарше и Алишеру. И рыкал он так раздраженно, что просителям дважды повторять не приходилось.
В итоге, к концу рабочего дня вышло-таки добраться до заветной сферы. По сути, для Иных этот артефакт особой ценности не представлял, что для Светлых, что для Темных. Мерлин, в отличие от всех остальных своих вещиц, эту делал наспех и для личных нужд. Но Завулон знал главное ее достоинство — она помогала от привыкания, усталости, от неизбежного циничного равнодушия, накапливающегося веками в любом из древних магов. Знал ли об этом Гесер — сложный вопрос, и потому чем быстрее удастся забрать сферу себе, тем лучше.
Темнело. И как назло думать и расплетать последнюю нить охранного контура мешала мысль о предсказании пророка. Если Завулон выиграет, то не аукнутся ли ему последствия? Что будет, если странная привязанность к Городецкому так никуда и не денется, даже когда они опять обменяются телами? Или произойдет еще что-то похлеще? А предотвратить подобное не поможет никакой опыт и мастерство в магии. Кто же знал, что Городецкий окажется настолько фатальным для Завулона? Кто же знал…
Завулон довольно выдохнул: всё, с защитой он разобрался. Можно ликовать и праздновать. Остается только открыть дверцы, дотянуться и взять…
А в следующее мгновение кабинет осветила яркая вспышка. И Завулона дернуло, поволокло в межслойное пространство сумрака…
Нет! Только не это! Неужели он не успел?
Последний краешек солнца цеплялся за горизонт. Почти так же упорно и осуждающе, как сорок восемь часов назад, за пару мгновений до распыления артефакта, найденного Завулоном очень давно и активированного с одной-единственной целью — чтобы не проиграть в споре.
Утро Антона было туманным. Туман в голове, невнятная морось за окном. Он успел порадоваться, что, судя по узору трещин на потолке, проснулся в своей постели, как вдруг его накрыло воспоминанием о смене тела и о прошлом вечере, добив подозрениями о том, кто именно прижимается сзади, по-хозяйски закинув на него ногу. И радость закончилась.
Осталось лишь странное удовлетворение от того, что у Завулона-то, — ну, хорошо — у тела Завулона, — встал на прижимающегося к нему Антона. Но Антон предпочел засунуть это чувство поглубже и внимания не обращать, а то так недолго договориться до того, что у него на самого себя встал. Это, пожалуй, было слишком для одного утра, потому Антон постарался как можно быстрее выбраться из объятий Завулона и, обвиняя его во всех грехах, включая первородный, стремительно одеться и смыться, изображая оскорбленную институтку.
Лучше так, чем рефлексировать на тему утренней эрекции. В конце концов, у него впереди целый скучный день в Дневном Дозоре. Успеет еще.
А подумать было над чем. И преодолевая утренние московские пробки, и желая доброго утра секретарше, и потягивая ставший уже, кажется, привычным черный кофе, Антон никак не мог отделаться от ощущения, что эта невинная в сущности ночь изменит многое, если не все в его жизни. И в жизни Завулона.
Допив кофе, Антон подошел к окну. В груди словно натянулась и завибрировала нить, связывающая его с кем-то далеким, а губы сами прошептали:
— Завулон…
Глава четвертая — «Сколько ниточке не виться…»
Утро у Завулона не задалось с самого начала. Сначала истерично сбежал Городецкий. И, кажется, он всерьез обиделся. Было бы с чего.Затем с большим трудом удалось проскользнуть под носом «петушка». В офис прибыла ночная смена, по лестнице тащили раненого. Пришлось присоседиться, сделать вид, что помогал с исцелением. Понятное дело, всем стало не до того, чтобы отвлекать Городецкого от спасения жизни неудачника-стажера.
А потом Завулон столкнулся в коридоре с пророком. И матюкнулся так, что у юного Иннокентия глаза на лоб полезли. Только не еще одно предсказание, нет! Но шок у пророка быстро прошел, взгляд подернулся туманом, и он выдал на одном дыхании:
— Сам хотел попасться, сам же веревку изготовил. Была причина, да не та, что грезилась во снах.
— И как же исправить? — без особой надежды поинтересовался Завулон.
Но Иннокентий уже оттаял, глупо захлопал глазами, и, ясное дело, не помнил, что лопотал. Он внимательно посмотрел в лицо ПсевдоГородецкого и испуганно отпрянул. Да чтоб их всех! Отыскалось еще одно дарование, почуявшее, как и Лас, что дело нечисто. И Завулон предпочел быстрее ретироваться в кабинет и больше из него не выходить.
Он всё верно рассчитал: один артефакт Мерлина разбудил другой, и огниво проявилось в шкафу Гесера. Завулон мог четко разглядеть за стеклом обе половинки магнитной сферы, руки так и чесались немедленно распахнуть дверцу и вцепиться в столь желанную вещь. Но это было опасно, пока не снята вся защита.
Во время, когда Завулон поэтапно сдергивал, растворял, послойно сминал Гесеровы защитные контуры, в кабинет пытались стучаться и звонить. Завулон всех отправлял к секретарше и Алишеру. И рыкал он так раздраженно, что просителям дважды повторять не приходилось.
В итоге, к концу рабочего дня вышло-таки добраться до заветной сферы. По сути, для Иных этот артефакт особой ценности не представлял, что для Светлых, что для Темных. Мерлин, в отличие от всех остальных своих вещиц, эту делал наспех и для личных нужд. Но Завулон знал главное ее достоинство — она помогала от привыкания, усталости, от неизбежного циничного равнодушия, накапливающегося веками в любом из древних магов. Знал ли об этом Гесер — сложный вопрос, и потому чем быстрее удастся забрать сферу себе, тем лучше.
Темнело. И как назло думать и расплетать последнюю нить охранного контура мешала мысль о предсказании пророка. Если Завулон выиграет, то не аукнутся ли ему последствия? Что будет, если странная привязанность к Городецкому так никуда и не денется, даже когда они опять обменяются телами? Или произойдет еще что-то похлеще? А предотвратить подобное не поможет никакой опыт и мастерство в магии. Кто же знал, что Городецкий окажется настолько фатальным для Завулона? Кто же знал…
Завулон довольно выдохнул: всё, с защитой он разобрался. Можно ликовать и праздновать. Остается только открыть дверцы, дотянуться и взять…
А в следующее мгновение кабинет осветила яркая вспышка. И Завулона дернуло, поволокло в межслойное пространство сумрака…
Нет! Только не это! Неужели он не успел?
Последний краешек солнца цеплялся за горизонт. Почти так же упорно и осуждающе, как сорок восемь часов назад, за пару мгновений до распыления артефакта, найденного Завулоном очень давно и активированного с одной-единственной целью — чтобы не проиграть в споре.
Страница 13 из 15
