Фандом: Ориджиналы. Очередной рейд правозащитницы обернулся очень необычным знакомством. Не все то звери, что в зоопарке!
Добавить в моё избранное
20 мин, 59 сек 1766
«Два мертвых тела — тоже хорошо», — ехидный свист из-за его спины буквально покрывал слизью глумливого превосходства.
Алконост с хрустом выдрала крылья из сияющего плена и прижала Сеун с такой силой, что хрустнули ребра. Золото засияло вокруг — так они развернулись, — и через миг она запела. Это не был звук в чистом виде — через грохот в ушах Сеун не понимала фраз, будто оказавшись под колонкой на рок-концерте.
Пение-приказ, пение власти — оно заставляло сердце бессмысленно рваться из груди, желать взмахнуть клинком. Стрелять, бить, рвать — Сеун рвалась из рук, но не могла этого сделать.
А потом грохот затих, и резко опустилась прозрачная дверь. Внутри остался алый алконост. Корчащуюся тень скрыло чернотой, зеркальным блеском, стекло будто провернулось внутрь. Сеун зажмурилась, потом посмотрела все же.
Все вокруг будто сдвигалось, подрагивало, сокращалось, как при землетрясении, и Сеун это вовсе не нравилось, но спокойствие, распространявшееся от ее алконоста, не давало паниковать.
«Все будет хорошо».
Дэу — или Дэи, или как-же-произнести — присела перед алым, низко опуская крылья. Там, где были подрезанные кончики, теперь блестели и переливались снежно-белые чешуйки, будто напечатанные на принтере. А может, и правда напечатанные. Они были будто седые.
«Ты предатель». — Голос будто пронизывал.
«Прощение…» — Алый вытянулся немного вперед. Огромные черно-золотые глаза трагично запали.
Сеун, прижимая руку к помятым ребрам, сунулась немного вперед, пытаясь определить серьезность раны. Прошито легкое — тут и сомнений не было: перья слиплись, пузыри, свист… На губах тоже скоро будут кровавые потеки, тут и медиком не надо быть, а Сеун разбиралась в медицине, пусть и как медсестра.
— Я могу попробовать что-нибудь сделать… — Она осторожно коснулась алых перьев.
«Прощение предательства?» — Голос ее алконоста не был ни добрым, ни сочувствующим. Резкий клекот, как у грифа. Алый поднял руку, уронил — и все-таки закрыл глаза.
Сеун отодвинули в сторону — и алконост простым, коротким движением закинула собрата в то мерцание, где были ее крылья. Потом — брезгливо прихватив кончиками пальцев — швырнула туда же часть ноги. Сеун стало нехорошо — и, будто услышав ее эмоции, алконост повернулась, уже с мягким лицом, будто убрав жестокость, как маску.
«Ты идти домой, — она заботливо коснулась плеча, — мой второй в лечении. Мертвое будет живым, плоть дышать. Тебе пора домой».
— Никуда я не пойду. — Сеун ощущала, что глаз дергается, но сдаваться даже не собиралась, — Я не хочу.
«Ты не нашей крови. Здесь гроза. Зло. Смерть».
Сеун смотрела на нее — и видела свое отражение в зеленых глазах: маленькую смуглую девочку, замотанную в саронг с чужого плеча, юную, испуганную и…
— Я ничего не боюсь. — Слова першили в горле. — Я не только тебя вытаскивала. Ты даже не представляешь, где я была, Дэ-у… — она сбилась, закашлялась.
— Дэурэии, — поправила ее алконост.
— Дэури? — попыталась Сеун.
— Дэ-уу-ар-ээ… Дэу. — Улыбка была мягкой, но отвратительно покровительственной.
«Свет», — «расшифровалось» слово. Дэу значило«свет».
— Ты даже имени моего не знаешь. — Где-то в груди, кажется, булькало от обиды, но плакать было никак нельзя. — Я снимала рудники в Нигерии, а ты даже не знаешь, где это. Я сидела в тюрьме в России. В меня стреляли в Алжире…
«Имя?» — Алконост увела крылья за спину и теперь — если не смотреть ниже груди — тоже казалась юной девушкой в экзотическом платье из перьев. Ее перышки на голове начинали подниматься, образуя нежный мерцающий венец — не ту корону египетского бога, как раньше. В глазах уже все немного плыло, шло блестящими разводами.
— Сеун. Меня зовут Сеун.
— Са-у-юю-нг, — высвистела алконост, и оставалось только кивнуть. — Са-у-юнг Тонкое Эхо, ты не хочешь дом?
— У меня нет дома. — Сеун сжала кулак, расслабила, выдохнула — но, кажется, алконост поняла ее отчаяние, ее горе. Дома не было уже очень давно. Дом был там же, где родители, где младшая сестра, где… Короткая боль вспыхнула, расходясь между ними. Дэу накрыла ее кулак самыми кончиками пальцев, снимая спазм.
«Ты сознавать наши речи».
— Да, я понимаю.
Алконост молчала — и довольно долго. Сомнения, размышления, желание найти выход — все это Сеун ощущала, будто эхо чувств.
— Ты назвала меня Тонким Эхом. Это значит что-то? — Сеун отвела взгляд — и невольно смотрела теперь на мерцающее окно, похожее на портал. Оттуда видно было кончик крыла и когти на правой, кажется, лапе. — И этот, твой заместитель, наверное — что с ним?
«Аюредии-предатель в лечении, — пояснила Дэу. — Мы проходим дорогу до безопасности. Моя команда сражаться против меня. Я плохой командир, Сауюнг Тонкое Эхо. Я лечу брать справедливость».
— Я неплохо разбираюсь в справедливости.
Алконост с хрустом выдрала крылья из сияющего плена и прижала Сеун с такой силой, что хрустнули ребра. Золото засияло вокруг — так они развернулись, — и через миг она запела. Это не был звук в чистом виде — через грохот в ушах Сеун не понимала фраз, будто оказавшись под колонкой на рок-концерте.
Пение-приказ, пение власти — оно заставляло сердце бессмысленно рваться из груди, желать взмахнуть клинком. Стрелять, бить, рвать — Сеун рвалась из рук, но не могла этого сделать.
А потом грохот затих, и резко опустилась прозрачная дверь. Внутри остался алый алконост. Корчащуюся тень скрыло чернотой, зеркальным блеском, стекло будто провернулось внутрь. Сеун зажмурилась, потом посмотрела все же.
Все вокруг будто сдвигалось, подрагивало, сокращалось, как при землетрясении, и Сеун это вовсе не нравилось, но спокойствие, распространявшееся от ее алконоста, не давало паниковать.
«Все будет хорошо».
Дэу — или Дэи, или как-же-произнести — присела перед алым, низко опуская крылья. Там, где были подрезанные кончики, теперь блестели и переливались снежно-белые чешуйки, будто напечатанные на принтере. А может, и правда напечатанные. Они были будто седые.
«Ты предатель». — Голос будто пронизывал.
«Прощение…» — Алый вытянулся немного вперед. Огромные черно-золотые глаза трагично запали.
Сеун, прижимая руку к помятым ребрам, сунулась немного вперед, пытаясь определить серьезность раны. Прошито легкое — тут и сомнений не было: перья слиплись, пузыри, свист… На губах тоже скоро будут кровавые потеки, тут и медиком не надо быть, а Сеун разбиралась в медицине, пусть и как медсестра.
— Я могу попробовать что-нибудь сделать… — Она осторожно коснулась алых перьев.
«Прощение предательства?» — Голос ее алконоста не был ни добрым, ни сочувствующим. Резкий клекот, как у грифа. Алый поднял руку, уронил — и все-таки закрыл глаза.
Сеун отодвинули в сторону — и алконост простым, коротким движением закинула собрата в то мерцание, где были ее крылья. Потом — брезгливо прихватив кончиками пальцев — швырнула туда же часть ноги. Сеун стало нехорошо — и, будто услышав ее эмоции, алконост повернулась, уже с мягким лицом, будто убрав жестокость, как маску.
«Ты идти домой, — она заботливо коснулась плеча, — мой второй в лечении. Мертвое будет живым, плоть дышать. Тебе пора домой».
— Никуда я не пойду. — Сеун ощущала, что глаз дергается, но сдаваться даже не собиралась, — Я не хочу.
«Ты не нашей крови. Здесь гроза. Зло. Смерть».
Сеун смотрела на нее — и видела свое отражение в зеленых глазах: маленькую смуглую девочку, замотанную в саронг с чужого плеча, юную, испуганную и…
— Я ничего не боюсь. — Слова першили в горле. — Я не только тебя вытаскивала. Ты даже не представляешь, где я была, Дэ-у… — она сбилась, закашлялась.
— Дэурэии, — поправила ее алконост.
— Дэури? — попыталась Сеун.
— Дэ-уу-ар-ээ… Дэу. — Улыбка была мягкой, но отвратительно покровительственной.
«Свет», — «расшифровалось» слово. Дэу значило«свет».
— Ты даже имени моего не знаешь. — Где-то в груди, кажется, булькало от обиды, но плакать было никак нельзя. — Я снимала рудники в Нигерии, а ты даже не знаешь, где это. Я сидела в тюрьме в России. В меня стреляли в Алжире…
«Имя?» — Алконост увела крылья за спину и теперь — если не смотреть ниже груди — тоже казалась юной девушкой в экзотическом платье из перьев. Ее перышки на голове начинали подниматься, образуя нежный мерцающий венец — не ту корону египетского бога, как раньше. В глазах уже все немного плыло, шло блестящими разводами.
— Сеун. Меня зовут Сеун.
— Са-у-юю-нг, — высвистела алконост, и оставалось только кивнуть. — Са-у-юнг Тонкое Эхо, ты не хочешь дом?
— У меня нет дома. — Сеун сжала кулак, расслабила, выдохнула — но, кажется, алконост поняла ее отчаяние, ее горе. Дома не было уже очень давно. Дом был там же, где родители, где младшая сестра, где… Короткая боль вспыхнула, расходясь между ними. Дэу накрыла ее кулак самыми кончиками пальцев, снимая спазм.
«Ты сознавать наши речи».
— Да, я понимаю.
Алконост молчала — и довольно долго. Сомнения, размышления, желание найти выход — все это Сеун ощущала, будто эхо чувств.
— Ты назвала меня Тонким Эхом. Это значит что-то? — Сеун отвела взгляд — и невольно смотрела теперь на мерцающее окно, похожее на портал. Оттуда видно было кончик крыла и когти на правой, кажется, лапе. — И этот, твой заместитель, наверное — что с ним?
«Аюредии-предатель в лечении, — пояснила Дэу. — Мы проходим дорогу до безопасности. Моя команда сражаться против меня. Я плохой командир, Сауюнг Тонкое Эхо. Я лечу брать справедливость».
— Я неплохо разбираюсь в справедливости.
Страница 6 из 7
