Фандом: Ориджиналы. Безумие — как гравитация. Нужно только подтолкнуть.
Добавить в моё избранное
6 мин, 51 сек 158
— Расфуфыренный индюк! — бросает мать, и сын вдруг понимает, почему она сочится злобой: потому что не смогла удержать рядом с собой известного тенора. Потому что ей хочется, чтобы ее имя тоже было на слуху, пусть даже после фамилии мужа. Лиону становится противно, и он, не задумываясь, что делает, отталкивает от себя Шарлотту. Ей удается удержаться на ногах, и, когда она вновь подходит к нему, глаза ее горят ненавистью.
— Ты на кого руку поднял, щенок?! — кричит она зловещим шепотом. — Ты соображаешь, что творишь?
— Ухожу, — произносит он нарочито спокойно. — Ухожу прочь. Может быть, найдутся на этом свете добрые люди. Даже если мне придется пересечь для этого весь мир, я найду их. Не в Мадриде, так в Вене.
— Никуда ты не пойдешь! — шипит Шарлотта, хватая его за руку. Это прикосновение так отвратительно, что он замахивается свободной рукой, останавливаясь лишь в сантиметре от обвисшей щеки матери. Пораженная, она на секунду выпускает его, но тут же с пронзительным визгом вцепляется ему в волосы. Он вторит ей наследственным тенорком; ненависть волнами захлестывает его, затопляет охваченный огнем разум.
Он медленно отступает назад, наталкивается на стол, неосознанно шарит по нему рукой в поисках опоры. Миг — и ему в ладонь ложится острый кухонный нож. Он несколько секунд вертит его за спиной, а после с безумным смехом всаживает его в спину матери. Успевает заметить ее расширенные от ужаса глаза и губы, еле слышно произносящие грязное ругательство. И опускается рядом, хватаясь за, кажется, плавящуюся голову…
Эмилия безвольно лежит на постели в собственной комнате. Плечи ее трясутся, из-под закрытых век ручьями текут слезы. Хосе сидит рядом, прижавшись седеющей головой к ней, и порывисто гладит ее по волосам. Глаза его покраснели от рыданий и бессонницы, он поминутно вздрагивает, испуганно оглядываясь по сторонам, и беззвучно шевелит губами. Часы бьют шесть.
— Надо кормить детей, — говорит тенор с трудом, ласково целуя дочь в лоб. — Ты отпустишь меня? Я не прошу помощи, я понимаю, как тебе тяжело, но вспомни, наконец, о собственных малютках!
— Почему, папа? — измученно спрашивает Эмилия. — Почему для него уготовлен такой конец? Почему Господь позволил ему сойти с ума?!
— Пути Его неисповедимы, не забывай, — напоминает Хосе, осторожно высвобождая руку. — Ты не виновата в этом. Шарлотта когда-то рассказывала, что в ее роду были помешанные, так что этого можно было ожидать. Ведь она сама последние годы не совсем понимала, что делала.
Эмилия не отвечает, отворачиваясь к стене. Ей больно, ее словно разрывает изнутри. Она боится представить, какая выдержка должна быть у отца, чтобы он мог найти силы успокаивать ее. А Хосе тихо идет в кухню, достает из холодильника творог, почти роняет его на стол и вдруг садится, настигнутый горем. Он горько плачет, вспоминая детство своих близняшек, их смех, их голоса…
Хлопает входная дверь, и через минуту в кухню входит раскрасневшаяся от спешки Лидия. Увидев на глазах Хосе слезы, она тихо ахает, бросается к нему, робко обнимает за плечи, ласково заглядывая в лицо. Он грустно улыбается ей, разводя руками. На слова у него уже не осталось сил.
— Боже мой… — шепчет Лидия. — Когда же эта полоса невезения кончится?!
— Не ропщи… — тихонько напоминает ей Хосе, шмыгая носом. Она послушно кивает, замолкая, но через минуту опять лепечет, не в силах сдержаться:
— Вы не виноваты, помните это. И Эмилия тоже… Если эта трагедия случилась, значит, так было нужно. Безумие — как гравитация. Нужно только подтолкнуть, Хосе. Никто ведь не знал…
Она говорит что-то еще, но он уже не слушает, полностью погрузившись в свои мысли. В ушах медно звенит афоризм. Хосе вспоминает, что Эмилия рассказывала о ее встречах с братом, и мысленно ахает. Именно сведения об их жизни, кажется ему, и послужили толчком к безумию Лиона. Он, видимо, начал сравнивать Шарлотту и его, Хосе, и пришел к неутешительным выводам.
Слезы текут с удвоенной силой, он прижимается лицом к Лидии, а в голове стучит молоточек: только бы дочь не вспомнила…
— Ты на кого руку поднял, щенок?! — кричит она зловещим шепотом. — Ты соображаешь, что творишь?
— Ухожу, — произносит он нарочито спокойно. — Ухожу прочь. Может быть, найдутся на этом свете добрые люди. Даже если мне придется пересечь для этого весь мир, я найду их. Не в Мадриде, так в Вене.
— Никуда ты не пойдешь! — шипит Шарлотта, хватая его за руку. Это прикосновение так отвратительно, что он замахивается свободной рукой, останавливаясь лишь в сантиметре от обвисшей щеки матери. Пораженная, она на секунду выпускает его, но тут же с пронзительным визгом вцепляется ему в волосы. Он вторит ей наследственным тенорком; ненависть волнами захлестывает его, затопляет охваченный огнем разум.
Он медленно отступает назад, наталкивается на стол, неосознанно шарит по нему рукой в поисках опоры. Миг — и ему в ладонь ложится острый кухонный нож. Он несколько секунд вертит его за спиной, а после с безумным смехом всаживает его в спину матери. Успевает заметить ее расширенные от ужаса глаза и губы, еле слышно произносящие грязное ругательство. И опускается рядом, хватаясь за, кажется, плавящуюся голову…
Эмилия безвольно лежит на постели в собственной комнате. Плечи ее трясутся, из-под закрытых век ручьями текут слезы. Хосе сидит рядом, прижавшись седеющей головой к ней, и порывисто гладит ее по волосам. Глаза его покраснели от рыданий и бессонницы, он поминутно вздрагивает, испуганно оглядываясь по сторонам, и беззвучно шевелит губами. Часы бьют шесть.
— Надо кормить детей, — говорит тенор с трудом, ласково целуя дочь в лоб. — Ты отпустишь меня? Я не прошу помощи, я понимаю, как тебе тяжело, но вспомни, наконец, о собственных малютках!
— Почему, папа? — измученно спрашивает Эмилия. — Почему для него уготовлен такой конец? Почему Господь позволил ему сойти с ума?!
— Пути Его неисповедимы, не забывай, — напоминает Хосе, осторожно высвобождая руку. — Ты не виновата в этом. Шарлотта когда-то рассказывала, что в ее роду были помешанные, так что этого можно было ожидать. Ведь она сама последние годы не совсем понимала, что делала.
Эмилия не отвечает, отворачиваясь к стене. Ей больно, ее словно разрывает изнутри. Она боится представить, какая выдержка должна быть у отца, чтобы он мог найти силы успокаивать ее. А Хосе тихо идет в кухню, достает из холодильника творог, почти роняет его на стол и вдруг садится, настигнутый горем. Он горько плачет, вспоминая детство своих близняшек, их смех, их голоса…
Хлопает входная дверь, и через минуту в кухню входит раскрасневшаяся от спешки Лидия. Увидев на глазах Хосе слезы, она тихо ахает, бросается к нему, робко обнимает за плечи, ласково заглядывая в лицо. Он грустно улыбается ей, разводя руками. На слова у него уже не осталось сил.
— Боже мой… — шепчет Лидия. — Когда же эта полоса невезения кончится?!
— Не ропщи… — тихонько напоминает ей Хосе, шмыгая носом. Она послушно кивает, замолкая, но через минуту опять лепечет, не в силах сдержаться:
— Вы не виноваты, помните это. И Эмилия тоже… Если эта трагедия случилась, значит, так было нужно. Безумие — как гравитация. Нужно только подтолкнуть, Хосе. Никто ведь не знал…
Она говорит что-то еще, но он уже не слушает, полностью погрузившись в свои мысли. В ушах медно звенит афоризм. Хосе вспоминает, что Эмилия рассказывала о ее встречах с братом, и мысленно ахает. Именно сведения об их жизни, кажется ему, и послужили толчком к безумию Лиона. Он, видимо, начал сравнивать Шарлотту и его, Хосе, и пришел к неутешительным выводам.
Слезы текут с удвоенной силой, он прижимается лицом к Лидии, а в голове стучит молоточек: только бы дочь не вспомнила…
Страница 2 из 2
